Ночь перед эфиром. (Вялая быстрая заготовка.)

Нож дамасской стали надо точить бережно, двигаться «от зерна» клинка, чтобы мягкие слои не обернулись вокруг твёрдых.  Тогда, объяснял мне отец, им можно резать воздух, как прозрачный шелк.  Нож и ремесло – вот все, что осталось мне от отца после того, как его повесили в Гранаде.  Я не хвастаю, ведь в Севилье меня знают: могу достатть пылинку из кармана туриста.

Сейчас мой клинок где положено, сзади за поясом, и я иду по их следу.  Вчера Мария танцевала на площади в старом городе, как всегда летом.  Я спокойно работал на зрителях, ведь я обещал ей новое платье и браслеты на обе руки.  Этот Густаво, он из цыган, все вертелся в первых рядах.  Я думал, он работает, как  я, а он все Марии под юбки глядел.  Когда она танцует, платье задирается, и видны её быстрые гладкие бедра.  Никогда он не позволял себе так пялиться, ведь все знают, что Мария моя женщина, и про мой быстрый нож.

Днем она ушла и не вернулась, а к ночи я пошел за ними.  Я искал их в порту, где в кабаке у Большого Лопе, у которого шесть пальцев на левой руке, пьют старые моряки, и пахнет плохим ромом и тухлой водой с реки.  Я искал их в барах близ Las Tres Mil, куда и ходят только цыгане да мелкие шлюхи, и за вокзалом возле Худерии.  Не помню, где я заснул, но утром меня разбудил хромой Пепе, любитель радио., и выгнал из своего кабака.  Прямо на улицу выгнал, даже налить отказался.  Хоть бы дверь покрасил, старый жмот.

Сколько себя помню, не бывает в моей Севилье дождей в июле, а сегодня туча села на реку, потом передвинулась на церковь и заливает дождем весь город.  Вот стою я на углу под навесом, думаю, как Мария с этим гадом ночью забавлялась и понять не могу, почему по ящику у Пепе передавали, что над всей Испанией безоблачное небо?

Posted in Рассказы | Leave a comment

Вечное оружие

                                                  Вечное оружие

По слухам, каждый год ближе к Пасхе по Темзе,  между Патни и Мортлейк, состязаются распашные восьмерки с рулевыми из Оксфорда и Кембриджа.  С перерывами на две мировые войны экипажи соперничают с 1829 года. –

——–

Был апрель.  Бес грустил. Давно уже поселился он на верхнем этаже в здании парламента.  В его комнате было обычно тепло и сумрачно. На стульях и портьерах год за годом накапливалась сухая пыль. Иногда по вечерам его посещали бесцеремонные мыши. Они приводили своих малышей поиграть в пыли и раздражали беса своей суетой. Люди в последний раз побеспокоили беса около четырехсот лет назад, когда передвигали стулья вокруг стола, и с той поры путь этот был, по-видимому, забыт.  На некотором расстоянии от его комнаты на башне Елизаветы, как всегда, гудел колокол, установленный за старинными часами.   Стрелки медленно двигались и бесу казалось, он чувствует, как время движется волнами вокруг него, принося долгие спокойные сны.  Несколько раз ему уже снилось, что поток времени уносит его куда-то далеко от этой комнаты в старом здании над рекой.  Но сейчас бес мучился бессоницей.  У него распухли и болели веки, жжение в глазах вызывало обильные слезы.

Когда-то лекарство для век ему готовил лекарь, живший в дальнем квартале огромного города.  Квартал был отделен от соседних улиц высокой стеной с металлическими воротами.  Лекарь был еще молод, но в его бороде уже мелькали белые струи.  Он был неразговорчив, часто улыбался своим непонятным мыслям.  Бес помнил узловатые, как корни имбиря, пальцы, осторожно касавшиеся мазью его распухших век.  Лекарь происходил из народа, которому Им было предназначено стать многочисленным, как песчинки на дне морском.  Бес тогда не поверил, но Он лишь усмехнулся со словами: «Время нас рассудит».

Бес не мог привыкнуть к запаху этой мази.  Она пахла тонко и неожиданно, как первые цветы после зимы.  Боль в веках быстро стихала, и бес по возвращении вновь укладывался спать в дальней комнате на верхнем этаже.  Как-то, когда бес отправился к лекарю, оказалось, что всех жителей квартала специальным эдиктом короля изгнали из города, а затем из страны.  Бес тогда искал его, но лекарь и весь тот народ куда-то сгинул.

В периоды бессоницы бес раздражался по пустякам, ворочался, вздыхал. Тяжелые веки давили на глаза.  Бес вытирал слезы и вспоминал старые обиды.

——–

Сто шестьдесят и один раз подряд с двумя перерывами в ежегодных гонках сходились восьмерки гребцов из двух прославленных университетов, и девятым у них -вперёдсмотрящий рулевой.

На обоих берегах Темзы волнуются зрители.  Некоторые даже оделись в этот день в традиционные цвета команд: светло- и темно-синий.

Носы лодок выравнивают по огромному камню, вкопанному для этого во дно реки. Вдруг сильный порыв ветра заставил дернуться чуть вперёд одну из лодок.  Резкий окрик судьи – фальстарт.  Лодки вновь выравнивают.

– Команды готовы?-

_ Ну скорее же, скорей, – шепчет кто-то из команды.

Старт – и экипажи бросаются в путь.  Первый длинный гребок, затем череда коротких – лодки набирают скорость.  Команда в светло-синем обычно уходит вперед со старта. Весла и мощные плечи гребцов несут лодки по весенней воде против течения реки  в узкие проходы под мостами, мимо небольших островов.  Забыты годы побед  и поражений – существует только весло, что врезается в темную воду, и жесткий ритм гонки, задаваемый рулевым.  Задувает встречный ветер, идет мелкая волна.  Скорость возрастает.  Борьба идет за то, кто первым придет на средину дистанции, где глубокая вода и быстрое течение, помогающее гребцам.

« Как они прекрасны в своем порыве, – думал бес. – И как наивны они в своих надеждах.  Ведь все предрешено и вершится по Его воле, хотя им это знать не дано.  Но почему Он так несправедлив? Отчего же в этой гонке всегда побеждают темно-синие?»

Напрасны были все усилия, надежды, тренировки на суше и на воде, когда мертвеют спина и руки и недостает воздуха. Не помогли даже новшества последних лет, когда для облегчения веса экипажей в рулевые стали приглашать и женшин.

Бес восхищался способностью людей верить в будущую победу несмотря на то, что год за годом складывались в столетья поражений. Сменялись поколения, молодые люди старели.

Они приходили к реке уже с детьми. Одевались в цвета любимых команд, становились по обе стороны зрителями очередной победы темно-синих.

«Удивительны они во всем – Его творенья, – повторял бес.- И в победах своих малых, и в пораженьях своих».

——–

Вот лодки несутся мимо второго острова, проходят под мостом.  Вода шуршит о борт.  Синхронный грохот восьми весел сменяет короткая пауза, затем новый гребок приближает соперников к желанной середине дистанции. Вот уже немного впереди лодка гребцов в темно-синем.

Тридцать семь, тридцать восемь, сорок гребков в минуту горячат кровь.  Вперед смотрит только девушка-рулевой, а она знает, что её команда уже вышла вперед.

– И-и раз, и-и два , – кричит она.

– Пятый, шестой, ровнее!

-Пошли под мост.

– И-и раз, и- , … стой!-  Неожиданно она приподнимается на корме. – Табань! –

Услышав эту неожиданную команду, гребцы сбиваются с ритма, оглядываются по сторонам, тормозят веслами.  Лодка, летевшая со скоростью двадцати пяти километров в час, резко замедляет ход.  Их соперники в некоторой растерянности тоже тормозят. Команды, забыв о необходимости соблюдать дистанцию, сцепляются веслами.

——–

Меня учил плавать отец.  Благодаря ему я вошел в воду Тихого океана в три года, и за двадцать последующих лет, что прошли до моего отъезда на учебу в Англию, понял, что смог бы и жить в воде.

Я встретил её на второй день после приезда, а ещё через день сделал ей предложение.  С той поры я повторил его одиннадцать раз.

Я плыву поперек течения, река бережно несет меня.  Я сжимаю в руке букет ранних роз, капли воды дрожат в середине бутонов.  С берега мне кричат, я не слышу их слов.  Сегодня никто не смеет помешать мне увидеть мою любимую.  Вот уже я вижу её экипаж, сейчас мы вновь встретимся.  Я знаю, её сердце дрогнет, и она согласится быть моей навсегда.

——–

«Хорошо, что у людей слова обычно расходятся с делом, не то не дожить бы бедняге до завтра с его букетом.  Я такой ругани уже не слышал больше четырехсот лет – со времен того аутодафе, но там ведь бранилась чернь», –думает бес.

– Идиот проклятый! – закрывает лицо руками  девушка-рулевой.

 

——–

Пока из воды вылавливали букет и влюбленного, лодка светло-синих уплыла было вперед.  Бес заволновался.  Однако радость его оказалась преждевременной, т.к. судьи заставили экипажи продолжить гонку с того места, где она была прервана темпераментным пловцом.

– Как Он велик во всем, даже в мелочах.  Никто не может противиться Его воле.  Я тоже бессилен перед Ним.- Бес почувствовал, что задыхается в густой пыли своей комнаты.

——–

Лодки соперников вновь взбираются вверх по Темзе.  Прошли середину дистанции.  Уже светло-синий экипаж отстает от соперников, сначала на четверть, на половину.  Когда они проходят под третьим мостом, их разделяет уже целый корпус.  Оба экипажа идут в финишном темпе, рулевые, забыв обо всем, кричат до хрипа.  В этот момент весло гребца темно-синих переламывается в воде.  Возможно, это результат недавнего происшествия, когда команды сцепились веслами.

Гонка продолжается, хотя исход её теперь предрешен, и лодка светло-синих выходит наконец вперед.  Зрители кричат всё громче.  Быть может, история поломанного весла и пловца с букетом, которая развернулась у них на глазах, станет теперь частью легенды этих состязаний на многие поколения?

Девушка-рулевой темно-синих подгоняет команду, голос ее срывается.  Семь вёсел все быстрее врезаются в темную воду Темзы.  Однако всё напрасно.  Охрана, уводившая влюблённого, следит вместе с ним за гонкой с берега.  Они видят, что лодка светло-синих приходит к финишу на пять корпусов ранее соперников.  Гребцы в изнеможении валятся на дно лодок.  К одному из них уже спешат врачи.

——–

Бес вздохнул с облегчением.  Он решил, что может теперь забыть о той старой обиде, когда много лет назад он умолял Его сохранить жизнь безумцу, мечтавшему познать Божественное через силы Природы и Любовь.  Но Он тогда не согласился, и жизнь философа оборвалась в Риме на площади Цветов. Ощущение покоя вернулось к бесу.  Две мышки играли в пыли.  Он стал засыпать в своей комнате, путь к которой был забыт людьми.

——–

Команда катера охраны вручает рулевому ее букет с той слегка ироничной серьёзностью, что свойственна жителям этой страны.  На нашего влюбленного наложен судебный запрет и до конца его дней ему более не удается ступить на землю Англии.

 

Posted in Рассказы | Leave a comment

Дорога через красный мост

Дорога через красный мост

Зимой идут сильные снегопады. Поздней весной снега начинают таять и вода стекает в голубое озеро. Из озера выплывают вниз в долину несколько ручьев. Позже в долине они становятся широкой рекой, и земля, глотнув чистой воды, расцветает. Река впадает в залив, разделяющий две страны, которые соединяет километр c лишним ярко-красного моста. Мост строили давно, когда и границ-то толком не было. В детские годы мы бегали через мост купаться в заливе: на той стороне берег более пологий. Под мостом проходили баржи с буксирами, но вода была чистой. Все мы были одинаково загорелыми, и лето длилось без конца. Люди ходили с берега на берег, из страны в страну в любое время, и смотрели с высоты, как далеко на западе залив соединяется с океаном.

——-

С утра на том берегу было обычно пустынно. Первыми на набережной появлялись мальчишки и принимались гонять мяч, отметив ворота пустыми мешками из-под кофе. К вечеру мимо моста прогуливались дамы.   Сначала поодиночке или парами, очень неторопливо. Немного позже дамы проходили в обществе платежеспособных кавалеров. Кавалеры обычно в темных пиджаках и белых рубашках, расстегнутых на груди. Дамы предпочитали короткие легкие юбки, которые иногда задирал ветер. Почти все носили снизу голубое или белое. Парочки неспешно прогуливались, ожидая открытия дешёвых баров – одноэтажных, как большие сараи, зданий, крытых рифленой пластмассой. Любой товар, будь-то дорогая слоновая кость или дешёвые женские чары, требует уважительного к себе отношения.

Дрались обычно после полуночи. Мужчины перед дракой молча снимали пиджаки, дамы дрались реже, с громкими криками. Случались и серьезные перестрелки. Когда выстрелы стихали, подъезжали с сиренами желто-голубые машины муниципальной полиции.

Бары закрывались ближе к утру. На мостовой оставались бумажные обёртки, бутылки, клочья волос. Медленно проходили женщины уже без кавалеров, парами и поодиночке.

С нашей стороны залива ночью было тихо. Музыка не долетала до спящих улиц. Рестораны и кафе отодвинули от спальных районов на несколько километров в сторону нового моста выше по реке, через который идут основные грузопотоки. Мой дом расположен рядом с парком на берегу, и утром, выходя на балкон, я видел красный мост через залив и вдали океан, где плыли лодки под парусами и огромные сухогрузы из дальних стран. Дом большой трехэтажный, с балконами и видом на залив стоит уже почти сто лет с той поры, как его построил прадед, еще до большого землетресения, и расширил мой дед. Вместе они владели многими публичными домами в нашем быстро растущем городе, приносившими устойчивые доходы. Дома славились красотой женщин и высокими ценами за их услуги.

——-

Мужчины у нас в роду росту невеликого, только я дорос до двух метров без малого. Отец дождался моего возвращения из армии уже в совершенной бедности, да вскоре и умер. Был он ниже меня на голову, но строен, легок в шагу, глаза большие, со смешинкой.   Облысел рано, потому голову брил. Всегда утром, очень аккуратно, нестареющей золингеновской сталью, а потом с удовольствием гладил себя по голове, втирая французский одеколон.

Долгую по себе он оставил память. И у многих женщин, которые его любили, и у тех проходимцев, что помогли ему расстаться с деньгами, перешедшими по наследству.   Была бы моя мать жива, этого бы, наверно, не случилось. Но её не стало давно, и некому было защитить отца от его веселой наивности. Думаю, он и умер от расстройства, что люди так несовершенны.

Мы с Норой знакомы почти всю жизнь, с того очень давнего лета, когда я бегал за ней по пологому берегу на той стороне. Я уже и тогда был довольно высоким. Нора легко уворачивалась, показывала мне язык и называла дылдой. Её родители жили в городке, что через залив от нашего города, но потом переехали в глубь своей страны.

Мы с Норой поженились совсем молодыми, вскоре после моего возвращения. Она ждала меня долгих четыре года, пока я был за морями, далеко от родного города. Вскоре появились на свет и двое наших детей, но Нора осталась такой же миниатюрной с голубыми глазами, которые так редко встречались у женщин с той стороны, что давало основания ее родителям подшучивать друг над другом по поводу супружеской неверности в прошлых поколениях. Кожа и волосы её пахли светлым медом. Я брал её личико в ладони, и виден оставался только кончик носа да веселый глаз.

Я пошёл в армию, чтобы отца поддержать. И ещё думал, на ученье мне останется, но не получилось.   Надо было молодую семью кормить, дом содержать, было не до ученья. Город продолжал расти, я много работал, все больше по строительной части. Нора очень старалась сделать дом счастливым, но он долго не поддавался ей: жил, наверно, воспоминаниями о веселом и богатом прошлом, а мы ему были просто скучны, неинтересны. Потом он притих, сжился с нею, с ласковой её рукой, но меня как будто недолюбливал.

Так шли дни и годы: я строил, ремонтировал, красил. Дети выросли, выучились, и рано разъехались от нас, неученых. Приезжают они очень редко, наверно, им скучно с нами.   Нора каждое лето уезжает с визитами к детям. Два раза я ездил с нею, но так и не понял, ждали они нашего приезда или отъезда.   В поездках она каждый день звонит мне. Когда она гостит у своих родителей на севере той страны, она звонит реже. Родители живут вместе с семьей Нориной старшей сестры, и телефонная связь там ненадежна. Они очень привязаны к Норе, а ко мне просто привыкли: я для них слишком молчалив. Без неё в доме всё замирает, словно каждая дверь, каждая черепица на крыше стоит на цыпочках, чтобы не пропустить её возвращения. Даже чайки, казалось, не пролетают над нашим балконом без хозяйки.

Часто бывал я и на той стороне моста. Там тоже строят: мы всё больше из красивого камня с отделкой, а они из дешёвых плит штукатурки, а ведь тоже дома от земли отталкиваются, к небу тянутся. Иногда я вспоминал, как воевал. Молодые мы были тогда. Искали опасность, но кураж быстро ушел. Трудно забыть, как впервые выстрелил в человека, в еще живое тело. Страшно было просыпаться для каждого нового дня, и я, как многие, еще долго потом кричал во сне.

Как-то я встретил моего друга ещё с лихих тех юношеских лет. В это время начались серьёзные проблемы на том берегу: после того, как несколько лет назад нашли нефть, страна Нориного детства разделилась, и те, кто поколениями жили рядом, теперь с оружием в руках искали гибели друг друга в ожидании раздела будущих прибылей. Генерал с большей частью армии решил поддержать президента, но ему удалось удержать лишь центр страны. На запад и на север пришла власть мятежников. Нора уговаривала родителей и сестру переехать, но отец не верил, что беспорядки долго продлятся:« Поделят нефть и успокоятся.» .

В детстве меня удивляло, что глобус такой маленький: от полюса до полюса пролегали тогда четыре мои ладони. Немножко не хватало, но можно было выпрямить большие пальцы и перебраться со льдины на льдину на другом краю земли. Я пересекал моря, взбирался на высокие горы, плыл по рекам к забытым городам.   Мне думалось, что, если на земле всё так близко, люди должны жить вместе и без границ. Всем хватит воздуха над головой, и волны в море. И земли под ногами и под фундамент новых домов тоже хватит на всех. Но на той стороне гремели выстрелы.

Построили с нашей стороны пограничные посты с круговым обзором и приборами наблюдения, организовали охрану. Особенно ценились люди с боевым опытом. Друг мой и уговорил меня к нему присоединиться, охранять красный мост и границу. Сначала я колебался, не зная, как воспримет мой выбор Нора, ведь это её родина осталась за чертой границы, потом решился. Так я вновь одел форму, и, странно: ладно она легла мне на плечи. Однако Нора лишь сказала, что вспомнила тот давний запах нового обмундирования из прошлого, когда мы с ней прощались много лет назад. А как-то спросила:- А если ты увидишь моего отца, маму, сестру с детьми? Их ты тоже не пропустишь ко мне?- С тех пор мы старались не говорить о моей работе.

——-

Первыми почуяли недоброе дворовые собаки и ушли из-под навесов возле баров, где они обычно коротали жаркие дневные часы. Было еще рано, но солнце уже поднялось высоко. Набережная была пуста. Торопливо прошли две женщины с корзинами, покрытыми плотной тканью. Затем появились люди с автоматами. Они медленно ехали на джипах, на открытых бронемашинах, и за ними поднимались столбы желтой пыли.  Они стреляли в воздух. Кто-то увидел забытый футбольный мяч и выпустил короткую очередь. Полетела пыль, осколки камня и стекла. Мяч вздрогнул и откатился, спрятавшись за пустым мешком из-под кофе. На мешке ещё виднелись темно-красные печати. К стрелку присоединились другие, стреляли уже не в воздух, а только в кофейный мешок. Наконец пробили мяч.

Машины полиции появились тогда, когда пыль улеглась, и набережная на той стороне вновь опустела.

——-

Учителей в этой женской школе было четверо: три женщины и мужчина, и их убили очень быстро. Потом бородатые мужчины в черном прошли по классам, выгнали всех учениц на улицу и приказали сесть перед школой. Земля была сухая и твердая. Подул ветер, пыль полетела в глаза. Мужчины, не спеша, разлили по по полу бензин из привезенных на грузовиках канистр; с видимым удовольствием следили, как полыхает огонь в окнах этой деревенской школы. Чувству фанатичной уверенности в правоте своих действий помогала уверенность в безнаказанности.

            Нескольких девочек изнасиловали, и они тихо плакали, прикрываясь остатками школьной формы. Потом всех учениц загнали под дулами автоматов в освободившиеся грузовики, и караван машин на большой скорости двинулся в сторону леса. К этому времени крыша школы уже рухнула. Огонь охотно пожирал остатки стен, столы, большие географические карты.

——-

Подготовка к летней поездке всегда начиналась за два-три месяца или ранее, и к моменту отъезда Нора уже бывала совершенно измучена проблемами выбора цвета, стиля, формы подарков для всех членов семейств наших детей. Наш мост закрыли в четверг. Нора улетела с визитами в воскресенье. Сообщение о том, что одна их погибших учительниц была её племянницей пришло к Норе с большим опозданием. Даже поехать к родителям и сестре она не могла: связь с севером уже была прервана, пока она гостила у сына.

Теперь на тот берег можно было попасть только в объезд , на пять километров вверх по реке, через новый мост. По нему от нас раньше шло зерно и металл на переплавку, а с того берега везли кузовы и шасси автомобилей, тянулись бесконечные колонны машин с грузом контейнеров. Несколько раз за последние полгода пытались взорвать и тот мост, несмотря на плотный заслон.

Раньше, когда я выходил поутру на балкон, я видел, как красный мост плыл в вышине перед моими глазами, и полоса плотного тумана делила его на две части. Из тумана, как из ворот, выскакивали коробочки машин, проходили контрольный рубеж границы, и перед ними открывались белые дома уступами на холмах нашего города. В обратную сторону на тот берег уходило обычно меньше машин. Они погружались все глубже в утренний туман и исчезали. А теперь мост опустел. Открыта лишь одна служебная полоса, да и её ночью перекрывают барьеры. На подъездах к мосту стоят лишь бульдозеры, бетономешалки, армейские машины. И вечерами яркий свет от нескольких рядов прожекторов охраняет подступы с нашей стороны. Теперь уже невозможно перейти на ту сторону, как мы бегали в детстве, потому что наш мост, начиная с южного пилона, быстро одели в строительные леса. Мы добираемся до своего поста по эскалатору в специальном закрытом переходе.

——-

Уже стемнело, зажглись огни на верхушках мостовых опор. Вечернее небо было ясное, туман ушел. На посту мы были вдвоем. Программа последних новостей закончилась. Мой друг писал письмо, а я был на телефоне с Норой. Вдруг слышу, мой напарник кричит : – Черт подери, а этот откуда взялся?- Смотрю на экран кругового обзора: по строительным лесам лезет молодой мужчина и так поспешно. Зацепился рукавом за ограждение подвесных кабелей, дернул, и дальше лезет вверх и вид какой-то отчаянный. Бросился я к нему, кричу, чтоб подождал, пока сниму его. А он так повернулся в мою сторону на голос и то ли сам прыгнул вниз, то ли ногой промахнулся. Высота здесь почти семьдесят метров, до воды лететь четыре или пять секунд. Живым при мне никто не выплывал.

Пока его вылавливали, да передавали тело для опознания на тот берег властям, наступило утро. И странно: когда он лез, лицо его в камере обзора было изменено гримасой страха, волнения. А сейчас, когда его проносили возле меня, лицо его разгладилось. Было спокойным, очень молодым. Только кожа серого цвета. И куртка разорвана почти до локтя. Совсем недолгой оказалась его жизнь. Если бы вернуть тот миг, когда мы с ним смотрели друг на друга, я бы его пропустил. Такие как он не взрывают мосты. И еще я подумал, что эта история попадёт только в местные газеты, и Нора их не увидит.

Друг мой не сказал ничего в ту ночь. Помню, я тогда подумал, что мало о нём знаю, хотя и сидим бок о бок, да и воевали когда-то вместе. Ростом почти с меня. Рыжие длинные волосы, уже с проседью, заплетает в косицу. Легко, заразительно смеется. Вспыльчив. Когда сердится, глаза становятся пустыми, словно повернуты внутрь, и тогда он полностью лишается чувства страха и может быть опасен. Ещё я знаю, что женщины в его доме меняются часто. Через два дня он сказал с горечью: – Совсем ведь молодой был парень … – И более мы о нём уже не говорили.

Я их тогда увидел впервые. Они сидели прямо напротив моста на набережной, не прячась. Издали в бинокль они мне казались чужаками, не жителями того берега. Оба небольшого роста, крепкие, в защитного цвета одежде. Женшины на той стороне всегда одеваются в ярко красный, синий, черный цвета и носят длинные волосы. У этой же короткая стрижка, волосы тёмные, лицо издали строгое. Лет около 30-35. Мужчина курил, прикрывая ладонью огонь сигареты. Оба были совершенно неподвижны, даже когда мимо них пронесли носилки с телом.

Они сидели долго. Машины полиции уехали. Низко пролетел буревестник, пересек пустую набережную, взмыл над головами сидящих к солнцу, скрытому за низкими тучами. Среди осколков стекла, камней, рваных мешков валялась пробитая пулей шкурка футбольного мяча.

Пришла новая смена. Я показал им эту пару, но они их ранее не видели у моста.

– Думаешь, пойдут?

– Нет, пока боятся, изучают.

– Они откуда-то издалека, не здешние.

– Да все они одинаковы: если б могли – все бы к нам перебежали. Самим бы хватило, нечего тратиться на чужих. Нечего их пускать.

– Что же этих-то сюда привело?

– Мне наплевать, – ответил он. – Пусть со своими проблемами сами разбираются. Я солдат. Есть приказ охранять, нам за это и платят. Нечего к нам лезть. –

Его напарник пожал плечами, соглашаясь.

——-

            Слова молитвы произносились речитативом. Более двухсот бывших учениц сидели у забора, окруженные автоматчиками, и повторяли их каждый раз, как мужчина в черной шапке за столом получал оплату за очередную невесту из похищенных ранее девушек. Цена была минимальной, и сделки заключались быстро. Покупатели показывали пальцем на избранниц, становившихся их собственностью, и сидящий за столом широкой улыбкой одобрял выбор: видимо, вся процедура доставляла ему удовольствие. Монотонная молитва продолжалась.

——-

Мы вышли в дневную смену. Движение по мосту почти полностью прекратилось. Пустой красный мост висит в вышине над рекой. Дни стоят ветреные, и кажется, что тросы раскачивают мост, как колыбель. У входа в караульное помещение у нас висит обязательный портрет президента, на котором он выглядит ровесником своему младшему сыну, в углу – два-три ярко-желтых дождевика. Небольшой телевизор стоит рядом с кофеваркой. Все остальное – это экраны обзора. Время тянется теперь медленно. Оно лежит посреди комнаты, почти не двигаясь, и вместе с нами ждёт неизвестной опасности.

Я включил телевизор к вечернему обзору событий. По экрану прошли боевики в черном с автоматами. Послышались негромкие выстрелы, мелькнули языки пламени.

Ближе к вечеру эти мужчина и женщина вышли к нашему посту. В этот день солнце так и не вышло, туманы висели весь день. С ними был маленький ребёнок, мальчик лет четырёх, с круглым личиком и испуганными глазами, и еще старик с девочкой постарше. Я вышел из кабины наблюдения, подошёл ближе, окликнул их. А они молчат, и ребенок молчит. К вечеру ветер стал усиливаться у нас высоко над землёй. Стало темнеть. Они стояли возле самого ограждения. Женщина сына обняла, прижала к себе, и стоят дальше. Потом повернулась к мужу, крепко сжала губы, кивнула ему. Я заметил, что у неё совсем гладкая без морщинок кожа на шее – быть может, она моложе, чем мне виделось в бинокль.

Мужчина протянул какие-то документы на неизвестном мне языке. У него дрожали пальцы, мяли страницы. Он что-то пытался объяснить, с трудом находя слова. Получалось бессвязно о долгом пути, о непонятных людях, которые могут их настигнуть. Акцент в его речи был мучителен для меня, слова скрежетали у меня в ушах. Я перестал его слушать, только смотрел, как двигаются его толстые губы и чувствовал исходящий от него запах страха. Вернул ему смятые бумаги. От неожиданности он схватил их обеими руками, наверно, они много значили для них. Я махнул им рукой, чтобы уходили назад. А сам, более не глядя на них, повернулся спиной и вошёл в кабину нашего поста наблюдения.

Мои далёкие предки не плыли на известном корабле через океан. Пожалуй, это единственное, что мне известно о них. Правда, и Норе моей похвастать тут нечем: её предки тоже далеко не плавали. По слухам, все они были люди больше мирные, сухопутные. О них тоже мало что запомнилось. Никогда ранее не водилось за мной презрения, которое часто встречалось у коренных жителей, к тем, кто приезжал в нашу страну. Каждому из них, молодому или старому приходилось собирать себе новую жизнь камушек к камушку. Молодые осваивались быстро. Легко, даже охотно теряли память о прошлом и акцент. Людям постарше это часто не удавалось. Так они и жили с недостроенной новой жизнью и медленно уходящими воспоминаниями о прошлом.

Многих я видел за время службы на этом посту. Отчего же сегодня так мучительно неприятен мне был этот человек, медленно произносивший заученные на чужом языке слова? Ведь я почувствовал, что он скорее всего говорил правду. Быть может, я все еще искал ответа на вопрос Норы о её семье и не находил его?

На экранах кругового обзора вновь было пусто, они вернулись на тот берег. Мы сели играть в карты, чтобы сдвинуть время с места. И друг мой вдруг сказал:

– Досталась видно этим ребятам! Ну, эти крепкие, эти придут опять. –

Мы уже переоделись после смены, когда уже совсем стемнело, похолодало, и ушел туман, позвонила Нора и спросила, когда я приду домой. Я не успел даже удивиться вопросу, потому что она встречала меня у машины, когда я подъехал. Весь дом мой уже дышал по-иному с неожиданным возвращением Норы. Свет был включён повсюду, окна открыты вечеру, как после болезни, когда хочется, чтобы свежий воздух вымел всё ненужное, и начался новый период – весёлый и чистый. Накануне она смотрела передачу о событиях на том берегу, видела кричащих женщин, пожары и боевиков, а утром добилась места на самолет, проявив неожиданную настойчивость.

– У моих внуков есть их родители. Я не могу сейчас помочь сестре и моим родителям. Но у меня есть мой муж и ему может грозить опасность. –

Посмотрел я на её взволнованное лицо, и почувствовал, что сам волнуюсь, и горло сжимается. Дети наши и внуки далеко, в безопасности, да мы и не очень нужны им. Никого у меня нет дороже этой маленькой женщины.

Вот стоим мы так, обнявшись у входа в дом.

– Я когда увидела этих с автоматами, мне стало так плохо и захотелось сразу домой к тебе. И я все там бросила и вернулась. Хорошо?

И выглянул кончик носа и один еще мокрый глаз. А кожа и волосы у неё пахли светлым медом. И мы зашли в дом.

——-

            Генерал был мужчиной крупным, с широкой грудью, на которой теснились ордена. Когда он сердился, кожа на затылке собиралась в складки, а глаза выпирали из орбит, пугая подчинённых. Накануне он обещал президенту страны, что найдёт похищенных девочек и покарает бандитов. Прозвучало убедительно, и генерал был впрок награждён особняком и орденом. Ордена он уже перестал считать, а в особняк, третий по счету, предстояло вселить его вторую любовницу с детьми. По счастью, думал генерал, жена ладит с обеими любовницами. Иногда они вместе ходят на рынок и в баню.

            Поиски юных пленниц в северных лесах грозили опасными боями, тяготами полевой жизни, выстрелами из засады. С другой стороны, для престижа он должен выступить во главе своих войск. Мудрый военачальник, думал генерал, не тот, кто спешит с важными решениями. На моих плечах вся страна. Я должен уберечь нефть для наших истинных патриотов.

——-

Через два дня к ночи они пошли вновь. Дружок мой писал письмо, а я, видимо, отвлекся и заметил их только, когда они уже перелезали в обход ограждений перед нашим постом. Когда я вышел, они оказались прямо передо мной: мужчина, эта женщина, мальчик с испуганными глазами, и старик с девочкой. Я не знаю, на что они рассчитывали, но они шли прямо на меня. Женщина шла первой. Начинался дождь. Я еще подумал, что её можно бы назвать красивой, если бы в глазах не было у неё такого отчаяния, и протеста, и ожидания очередного поражения. И ещё такой усталости, словно прошла она со своей семьей большую часть земли и многие страны, чтобы сегодня стоять передо мною.

В этот раз она не показывала мне никаких документов. Мы стояли друг против друга так близко, что я видел следы дождя у неё на щеках, её полные яркие губы. Она ещё тяжело дышала после подъёма. Подошли остальные. Мужчина стал кашлять душным кашлем курильщика. Дети поддерживали старика. Дождь усиливался. Они сжались под дождем, лишь женщина стояла абсолютно прямо. Потом она сделала ещё один шаг ко мне, и вдруг подняла руку, почти касаясь меня и показывая вперед. У неё были узкие ладони с длинными пальцами. Она медленно произнесла одно слово. Потом повторила его. Когда-то очень давно так просили о помощи женщины в том городке на другом краю света, из которого остатки нашего батальона отступали поздно ночью. Возле разрушенной мельницы горели деревья и освещали дорогу. Мы уходили, стараясь не смотреть в лицо этим женщинам, потому что уже ничего не могли для них сделать, совсем ничего.

И что-то дрогнуло во мне, я уже не мог сказать нет, хотя говорил это множество раз за время службы. Как и в первый раз я повернулся к ним спиной, но она почувствовала и пошла следом. Я сам провёл их к лифту по безопасному закрытому коридору, в обход других постов контроля. Я шёл впереди, за мной шла эта женщина, потом мужчина с детьми. Приходилось дожидаться старика, который совсем выбился из сил и шаркал ногами так гулко в ночном коридоре. Я не оглядывался. Я шёл и думал, что мой друг видит нас в камере обзора, и спрашивал себя: – Донесёт или нет?- И более ни о чём. А уже потом, когда возвращался, почувствовал, что форма сдавила мне грудь при мысли, что могу теперь потерять мою службу и оказаться на улице. Из-за прихоти, из-за давнего вопроса Норы, на который я не смог тогда ответить, ради людей, которых я не знал и никогда наверно не узнаю. Они ушли, не оборачиваясь. Она только отвела мокрые волосы с лица и внимательно посмотрела на меня. Брови у неё крутыми дугами, а у Норы моей более узкие.

——-

Когда я вернулся на пост, напарник мой, видя моё взволнованное лицо, рассмеялся:

– Вот и ты не удержался. Взял бы хоть адресок или что: женщина видная. Эх ты!

– А ты пропускал когда-нибудь?

– Только женщин и не за просто так. Раза три. Уж больно хороши были. Так две сразу же расплатились. Там возле лифта есть пару удобных мест, а ты и не знаешь! А с одной я несколько раз встречался в городе. Потом она уехала куда-то дальше по стране. Я думал, может напишет? Жаль. Добрая она была женщина.

——-

            Похищенные школьницы постепенно забылись. Генерал так и не собрался в поход. Президент более не напоминал о них, увлечённый очередными выборами. Многие девочки уже ходили беременные, со все ещё детскими лицами и глазами, смотрящими внутрь, в зарождающуюся в них новую жизнь.

——-

Мой дед конечно понимал женщин лучше, чем я. Это от него пришло изречение, что когда женщина лежит на спине, ей легче согласиться с точкой зрения находящегося на ней мужчины. После того большого землетрясения, когда отстраивали разрушенный наш город, публичные дома закрыли, а потом и вовсе запретили ради торжества религиозной морали. Дед к этому времени уже выгодно вложил деньги в дешёвую недвижимость, тем более что её было тогда много в городе, любовался с балкона видом на залив, и не упоминал торговлю женскими прелестями, которая составила основу его богатства.

Я потом часто вспоминал эту женщину, её настороженный и отчаявшийся вначале взгляд. Что же она могла мне сказать там у лифта, ведущего их на свободу?

Через месяц, или два или три или больше – но когда-нибудь ведь снимут ограждения, вновь откроется мой красный мост, пойдут по нему машины и люди. Куплю я большую лодку, и поплывем мы с Норой по заливу под парусом до самого океана – долго-долго, пока всё, что было, и ещё может случиться плохого с нами всеми от края до края земли не растворится в воде без остатка.

Posted in Рассказы | Leave a comment

Весной в горах

                                                                            Весной в горах

            Последние полчаса после пересадки она ехала в вагоне узкоколейки, где по стенам висели старые фотографии горных курортов и улыбающихся лыжников. За окнами уже было темно. Поезд неспешно тянулся вверх, а внизу в долинах появлялись и прятались в снегу редкие огни маленьких деревень. В вагоне, кроме неё, была лишь немолодая пара местных жителей. Оба молчали всю дорогу.

На маленькой станции горел неяркий, уже сонный свет. У входа попутчиков Марии ждала машина. В тишине стук двери и приветствия показались громкими. Мария постояла, привыкая к незнакомому месту. Темные горы, не торопясь, разглядывали её. Затем она двинулась к гостинице, что виднелась на холме неподалеку. За её спиной послышались молодые голоса. Слов было не разобрать, но по интонациям подумалось, что это могли быть её соотечественники. Любопытство пересилило усталость, и, когда она обернулась, увидела большую машину со включенными фарами у края дороги. Девушка в меховых наушниках прижалась к плечу высокого юноши в красной куртке, держась за него обеими руками. Её звали из машины, но она не откликалась, пока юноша не развел руки с усилием и не подвел её к машине. Дверь захлопнулась, машина отъехала. Юноша быстро ушел от станции в сторону деревни. На улице вновь стало тихо.

            В домах уже не было света. Всё, казалось, спало на окраине этой альпийской деревушки, однако беспокойства, естественного для женщины на ночной улице, не возникало. Было у неё скорее ощущение спокойного одиночества среди гор и ночного неба, которые с интересом прислушивались к её шагам и стуку колесиков чемодана. Яркая звезда, что висела над станцией, двинулась за нею вслед.

            В комнате было немного душно. Она раздвинула шторы и вышла на балкон. Горы огромными темными пятнами лежали совсем рядом в снегу. Далеко внизу в долине ещё горели два-три поздних огня в домах. Деревни не было видно: она оказалась с другой стороны гостиницы, и до Марии не долетал ни единый звук. Пахло снегом, быстро подмерзающим после захода солнца. Подул холодный ветер. Сопровождавшая Марию от станции звезда наконец добралась до неё, повисла рядом с балконом и приготовилась к долгой спокойной ночи.

——————-

            К своему удивлению, она спала крепко и проснулась довольно поздно. В гостиницах ей часто плохо спалось, несмотря на то, что последние годы приходилось ездить всё чаще. Она любила покой своего дома, осторожный скрип старых ставень среди ночной тишины провинциального города. Раньше на верхнем этаже спали дети. Они выросли, уехали, зажили своей отдельной жизнью.   Оба очень гордились, что не берут у матери денег, хотя Марии доставило бы радость эти деньги им дать. Несколько раз они с мужем думали сменить этот старый дом, пришедший по наследству, на большой современный, да так и не собрались. Мария была уже слишком занята своей работой, а её муж не любил перемен ни в чем. В начале каждого учебного года он покупал себе одинаковые темные рубашки с двойным манжетом, которые и выбрасывал после нескольких стирок потому, что, как ему казалось, они меняются в цвете. Три раза в году он дарил жене розы, хотя она предпочитала тюльпаны, и часто цитировал ей строки из «Записок Цезаря о галльской войне», которые были ей неинтересны. В молодости он был хорош сухой неброской красотой, в которой чудился скрытый огонь. С годами огонь угас, так и не найдя выхода, и под личиной прочных семейных устоев в их дом осторожно вошла скука.

            Когда она спустилась в ресторан, многие столики уже были свободны. Она села у окна. Внизу была долина, а за стеклом совсем близко были высокие горы. По одной из них, пристроившись сбоку, пополз к вершине небольшой состав из 4-5 красных с желтыми полосами вагонов. Напротив Марии сидела женщина с тонким длинным лицом, с ярким макияжем, непривычном для утра, и сердито смотрела на мужчину рядом с нею. Тот, наклонившись над тарелкой и прижав подбородок к груди, старательно жевал омлет с ветчиной, не глядя на свою спутницу. Женщина говорила, не переставая, при этом двигались лишь её губы, а голова оставалась неподвижной. Мужчина поднял на неё глаза, помедлил, спокойно, громко предложил её заткнуться, и вернулся к своей тарелке. Марии стало её жаль: ведь было же, наверно, время, когда этот мужчина, увлечённый сейчас едой, был близок и внимателен к ней, но потом что-то встало между ними. Быть может, просто безразличие привычки? И напрасны уже её попытки привлечь к себе его внимание. Последние годы Мария всё чаще вглядывалась в незнакомые пары, пытаясь понять, что их когда-то соединило, и какие движущие силы могут развести людей в разные стороны.  

Потягиваясь, вошли несколько молодых людей. Темперамент французской речи был слышен издалека. Они с любопытством поглядывали в сторону Марии так, что ей стало весело. День ожидался солнечный. Администратор гостиницы –неторопливая молодая женщина с широким лицом -объяснила, что весна пришла необычно рано. Она и не помнила, когда земля так рано приоткрывалась из-под снега. На пасху еще всегда зима и холодно, но этот год был необычным. Администратор аккуратно рисовала для Марии дорогу к реке, а затем на ближний ледник, наклоняя голову к плечу от усердия.

——————-

            Мария медленно шла через лес к реке. Ветер с гор был ещё зимним, морозным, но солнце поднималось всё выше, и уже пахло согревающейся землею. Снег тщательно смели с дорожек, и даже здесь в лесу были развешаны таблички с указателями расстояний до гор, ледников, городов ближних и совсем дальних.

            Она шла на шум воды. Река стекала с ледника высоко в горах, бурлила на порогах. На берегу спиной к ней стоял молодой мужчина и поливал себя водой из реки. Мария остановилась за деревом, глядя, как двигаются мускулы на спине незнакомца. Ей захотелось прикоснуться к его белой нежной коже, которая золотилась на ярком солнце. Лес был безлюден в этот воскресный день, на деревьях распускалась листва. Незнакомец выпрямился и поднялся с колен. Избегая неловкости, Мария сделала несколько шагов вбок и, раздвинув кусты, вышла из леса на берег.

            Юноша немного смутился, набросил на мокрые плечи рубаху и даже зачем-то натянул красную куртку. Совсем молодой, года 23, подумала она. Наверно, одного возраста с моим сыном, но этот выше; голова хорошей лепки, широкие плечи, но подбородок человека скорее нерешительного, мягкого. И, узнавая в нём соотечественника, спросила:

– Не рано ли?

-Нет, не очень холодно. А у моста уже цветёт сирень вовсю –весна!

И, видя некоторое недоверие собеседницы, добавил:

– Я могу показать, если хотите, это здесь рядом.

В другое время она, скорее, просто поблагодарила бы за информацию, и вежливой сухой улыбкою отгородилась бы от этого юноши. Но она была одна всего на несколько дней, шумела вода на порогах, и подули весенние ветры, которых ещё не могло быть так рано в апреле. Ей захотелось вот так беззаботно пройти вдоль реки и увидеть эту первую сирень.  

Дорога оказалась неблизкой, но спутник Марии знал её хорошо. По дороге немного разговорились. Она призналась, что в этой части страны впервые. Преодолев смущение, юноша рассказал, что он архитектор, закончил последний курс. Что накануне вечером проводил своих приятелей в Берн и Цюрих, где он уже бывал, а сам остался покататься на лыжах. Они дошли до мостика с аккуратно выкрашенными столбиками перил. Всё было таким чистым и ровным, что казалось игрушечным. Только нетерпеливая вода в реке да горы – огромные и высокие – были настоящими. На склоне самой высокой горы точками мелькали лыжники.

Сирень действительно уже начала распускаться. Раскрывались на солнце лепестки с желтой сердцевинкой, и тонкий запах её, памятный с детства, казался ранним гостем в зимнем лесу. Рядом она увидела ещё одно виденье из детства – –первые цветы черёмухи. Когда-то из ягод черемухи, надеясь на их целебные свойства, делали пироги и компот с его вяжущим вкусом, и маленькая Маша говорила, что от компота язык прилипает.  

У него теплые коричневые глаза, и веселая улыбка. И вообще очень милый мальчик. Кажется, это его я видела с девушкой вечером на станции, подумала она, прощаясь.

——————-

            Весь остаток дня после утренней встречи она гуляла по лесу, потом перешла реку по мостику с аккуратными перилами и направилась дальше в горы. Сначала она шла довольно быстро, потом всё медленнее, ощутив в тишине прозрачную красоту этих гор, узкой тропы через ледник, неспешно тающего снега. Казалось, ещё немного, и она перейдёт из мира людей к героям сказок, которые она так любила в детстве…       

В апреле солнце садилось около восьми часов. Мария следила из окна, как оно покачалось в нерешительности над вершинами, прежде чем спрятаться и оттуда ещё недолго освещать розово-красным снега на Юнгфрау и Эйгере. Потом сразу стало темно и холодно. Ей стало скучно в гостинице, и она решила спуститься в деревню.

На улицах звучала причудливая смесь европейских и азиатских языков. Кафе и рестораны уже заполнились вечерними толпами туристов, говоривших громко и одновременно. Двое энергичных молодых людей с видом охотников, которых Мария видела за завтраком, оглядев сидящих в ресторане женщин, остановили выбор на ней. Сначала они по очереди принимали изящные позы, не сводя с неё глаз, затем сделали попытку представиться и пересесть к ней за столик с бутылкой шампанского. Это было забавно, но галльский апломб ей наскучил, и, когда перед нею оказался утренний спутник, она была ему рада.

            Он раскраснелся от морозного воздуха и выглядел совсем мальчиком ещё, высоким красивым мальчиком, который сразу захотел шоколаду.

– Вы любите горячий шоколад? Здесь он очень вкусный.

– Я на него уже смотреть не могу, – призналась она. – Я только что неделю провела в Берне на шоколадной фабрике. У меня компания, я делаю шоколадное печенье.

– А почему печенье? Я думал, что вы дизайнер или модельер. –

– Ну разве что надоест продавать печенье. Вот, видите, шоколад уже не могу есть. Тогда с горя пойду в модельеры. –

            Мария начала заниматься коммерческой деятельностью в поисках неизведанных ощущений. В ней, она знала уж давно, жила маленькая девочка, которая ожидала от каждого завтрашнего дня новых впечатлений, волнующих новостей и очень огорчалась от однообразия взрослой жизни. Идея небольших плиток шоколада с изображениями героев сказок оказалась удачной. Постепенно шоколад и печенья Марии вышли за пределы её провинциального города, заполнили кондитерские магазины по стране. Уже и радость от успеха и обладания деньгами становилась привычной. Они с мужем даже купили дом на набережной в столице, хотя муж её бывал там редко, предпочитая не уезжать надолго от любимой им школы, где он многие годы вел уроки античной и средневековой истории. Иногда Мария спрашивала себя, счастлива ли она, но, не дожидаясь ответа, вновь погружалась в работу.

            Она стала было прощаться, но юноша попросил разрешения её проводить. Когда они вышли из кафе, перед ними оказалась немецкая пара, которую Мария ранее видела утром в гостинице. Женшина с узким лицом в высокой меховой шапке отставала на два шага от спутника быть может потому, что опять говорила без умолку. Мужчина шёл впереди твердо, сыто и равнодушно. Потом они свернули за угол, и стало тихо.

            Марии было прятно идти рядом с ним по спящим улицам. Говорили о пустяках. О том, что ночью может ещё выпасть снег, но уже апрель и к пасхе. Что он любит и умеет кататься на горных лыжах, а она их боится. Но, если спуск не крутой, она бы попробовала. Как-то неожиданно сговорились на следующий день идти на лыжах вместе.

——————-

            А ночью действительно шёл снег, неторопливо, большими хлопьями. Горы сразу скрылись в тумане. Мария засиделась допоздна за работой, потом долго говорила со своим начальником производства, затем с мужем. Ровным голосом, как всегда, он сказал, что скучает по ней, и что в городе четвёртый день подряд идут дожди. И почему-то после разговора с ним ей стало одиноко. Перед сном она вышла на балкон. Знакомой звезды не было видно, но Мария знала, что она где-то рядом. Полосу света фонаря медленно пересекали снежинки. Как обычно, ночью было совершенно тихо. Падающий снег при полном безветрии создавал чувство защищённости. Он прогонял грустные мысли и обещал радостные уютные сны.

            К утру развиднелось, открылись горы, хотя альпийские луга вновь ушли под снег. Пока она брала лыжи напрокат и добиралась до первого спуска, на солнце уже стало жарко. Снег размок и прилипал к лыжам. Сверху на большой скорости несся лыжник, казалось, прямо на нее, и Мария растерялась и застыла на месте, успев подумать, что её худшие опасения по поводу горных лыж сейчас сбудутся. Лыжник в очках, закрывших пол-лица, сделал крутой поворот и остановился перед нею. Вчерашний спутник стал вынимать из рюкзака пачки мокрых банкнот, некоторые ещё с кусочками нерастаявшего снега – сиреневые, красные, оливковые. Денег было так много, что они не помещались в руках, падали на лыжню, на проталины, сквозь которые вновь стала выглядывать первая трава. И казалось весёлым и необычным, что деньги, потерянные в горах ещё в декабре, как им позже объяснили в полиции, теперь лежали вокруг них, и снег на солнце под разноцветными банковскими билетами таял быстрее.

            За находку юноше вручили значительную награду, которую он попытался разделить с Марией:- Вы принесли удачу, – говорил он, – и тому, кто их потерял, и мне. Сейчас мы будем тратить награду: вы ведь не сможете мне в этом отказать?-

Весь этот день они провели вместе. Взобрались на поезде на вершину Юнгфрау. Потом спустились в деревню, и он ей купил первую землянику этой весны, которая, так же как сирень и черемуха, никогда еще не приходила в горы так рано. Случайно узнали, что вечером в соседнем городке состоится концерт известного поэта и певца. И всё это время её не покидало чувство, легкое как первый хмель, когда изменяются границы видимого, и в реальность весело вступают чудеса.

——————-

            Концерт начался, когда уже стало темнеть. Ночь ожидалась ясная, звездная, но с гор подул ветер. По счастью, Мария и её спутник сидели достаточно близко к полузакрытой эстраде, и холодные потоки воздуха огибали их. После громкого и несколько беспорядочного вступления джазового оркестра на эстраду вышел уже очень немолодой мужчина с обычной шестиструнной гитарой. Сильно побитый жизнью и собственными излишествами. Его появления ждали и замерзающая аудитория приободрилась. Зрители скандировали имя артиста, пар от дыхания многих людей становился плотнее. Пока он настраивал гитару, пошёл легкий снег.

            Певец добросовестно работал свою программу. В зале громко аплодировали. Потом оркестр смолк и он запел балладу об ушедшей молодости. Он пел её очень просто, не в зал, а только для себя, как напоминание о том, как быстро проходит и его жизнь. Марии подумалось, что он затем и пришел, чтобы спеть одну эту балладу. Сознание того, что она ещё молода, хороша собою, желанна – радостное чувство, которым она обязана была этому вечеру, весне, наконец, молодому мужчине, сидящему рядом с ней, вдруг ушло. Она взглянула на своего спутника, который, словно ощутив тревогу, повернулся к ней. Улыбнулась ему. Минутная слабость постепенно исчезла.

            Они возвращались в шумной весёлой толпе. Многие зрители приезжали каждый год послущать этого артиста и знали все его песни, кроме последней баллады, видимо, написанной недавно. По их словам, в этом году его исполнение было менее удачным. У входа в гостиницу они несколько секунд они стояли молча рядом.

– Завтра мы пойдём к дальнему леднику. Он освещен по ночам. Я приду ровно в девять. –Мария быстро простилась, едва удержавшись от желания прижаться к нему, целовать его.  В номере она еще долго не могла унять волнение от неожиданно сильного чувства.

——————-

            Мария искренне верила, что, если полностью вобрать в себя имеющуюся информацию, сложные решения как личного, так и делового характера постепенно созреют сами собою. Деловое решение касалось покупки серии современных машин для перемешивания шоколадной массы, её медленного подогрева и насыщения пузырьками воздуха. Предлагаемые условия были выгодными для её компании.

            Решения же личного характера представлялись менее очевидными. Уже в который раз с самого утра она задавала себе вопрос, чего же она собственно хочет? Чего ожидает ожидает от ночного свидания на леднике? Вопрос этот возник после вчерашнего вечера, когда она с трудом совладала с острым желанием. Романа на два-три дня? Нет и нет. Быть может, ей хотелось сохранить некоторую дистанцию, хотелось видеть в нем лишь инструмент, чтобы ощущать себя прекрасной и желанной, не вполне отдаваясь чувству?

            В два часа, а потом в четыре пополудни она заколебалась и решила было не идти. Переоделась в домашнее, решительно разложила на столе материалы, собранные во время поездки в Берн. В коридоре послышались шаги. Засмеялась женщина, мужчина что-то негромко говорил ей. Она опять засмеялась. Шаги и голоса стихли.

            За окном солнце неспешно плыло по яркому небу к горам. Она подумала, что, быть может, никогда уже её не приехать в эту альпийскую деревню так, чтобы в апреле цвели черемуха и сирень, и таяли во рту ягоды первой земляники. Да кто же знает повторится ли ещё здесь такое чудо? Ей захотелось, чтобы он пришёл сейчас же и увёл её на ледник по горной тропинке, крепко держа за руку. Потом она рассердилась на себя за нетерпение. В дверь постучали и внесли несколько нежных веток сирени от неизвестного дарителя. В комнате Марии запахло весной.

Ближе к восьми часам она уже была готова для ночной прогулки. Зеркало одобрило её выбор одежды, согласилось с тем, что она прекрасна зрелой женской красотою, что возбуждённо блестят её глаза, и гладкая, почти без морщинок шея переходит в высокую грудь. К четверти девятого уже совсем стемнело.

От деревни путь к гостинице вел вверх, к открытой площадке, где томился единственный горящий фонарь. Она стояла на балконе и смотрела, как её спутник поднимается по тропинке. Вот он подходит к освещенному месту. Забылись все её колебания – она уже готова была его окликнуть. В этот момент на дороге остановилась машина. Он обернулся на звук, и несколько человек окружили его. Девушка повисла у него на шее и стала его целовать. Он поднял было голову и посмотрел в сторону гостиницы. Мария быстро отодвинулась от края балкона, чтобы её нельзя было разглядеть снизу. До неё доносились оживлённые голоса, но слов было не разобрать. Некоторое время она не находила в себе сил глянуть вниз, потом голоса стали стихать и удаляться, и, когда она выглянула, площадка под фонарем уже была пуста.  Она стояла в полной тишине, чувствуя, как трогательная красота этих дней распадается на разрозненные части, пока ей не стало совсем холодно. С близких гор сошли облака и стали закрывать небо. Они скрыли и звезду, которая висела возле балкона все эти три дня, но покинула её этим вечером. Тогда она вошла в комнату с мыслью о том, что пора уезжать.  

——————-

            Со временем забылась острота поражения. Заботливая память срезает острые углы прошлого, помогает обьяснить причины разочарований и забыть ненужное. Остались лишь ранняя сирень в ещё зимнем лесу, запах черёмухи, юноша с золотистой кожей, поднимающийся с колен возле горной речки.

——————-

            Из гостиницы Марии ещё долгое время присылали каталоги и приглашения на новые сезоны в горах. На фотографиях все лыжники старательно улыбались …

Posted in Рассказы | Leave a comment

Два голоса любви

Два голоса любви
Осень пришла. Ручей вырвался из-под камней, ухватил пригоршни листьев с берегов, расстелил их по поверхности прозрачных струй и двинулся дальше, набираясь сил по мере спуска с горы. Это повторится девяносто три раза за его жизнь.
Нет, это неудачное начало. Начнем с середины этого осеннего дня понедельника, ведь у него сегодня день рожденья – почти на восемь месяцев раньше, чем официальная дата. Время его появления на свет было тревожным, банды лютовали по городам и селам. Его беременная мать бегством спасалась от них. Было не до регистрации рожденных, мертвых не успевали записывать. Рассказы матери он забыл уже давно. Его жена тоже не знает точный день его рождения.
Еще тепло, ветер стих. Летние туманы ушли из города. Он идет домой нетвердой походкой, с палкой для опоры, но довольно быстро. Немного припадает на левую ногу. У него большой рот. Когда улыбается, глаза молодо вспыхивают из-под морщинистых век. Хорошо выбрит. Волосы в ушах прикрывают медальоны слухового аппарата.
Он возвращается от сына, живущего неподалеку, хотя повидаться не удалось. Покричал лишь в переговорное устройство у входной двери. Голос у него громкий: годы войны, проведенные в экипаже танка, почти лишили его слуха, и аппарат помогает мало. Из окон выглядывают любопытные соседи: откроет или не откроет в этот раз? Рядом проходит женщина с ребенком. От громкого голоса ребенок начинает плакать, и мать берет его на руки. Старик переступает с ноги на ногу. Наконец микрофон торопливо произносит:
– Папа, ты иди, иди домой. Я должен побыть один, депрессуха страшная. Ты иди, пожалуйста. Давай в другой раз я приду к вам с мамой.
– Дима, – вновь зовет он, потому что не услышал ответ сына. Но сын уже более не откликается, и он уходит домой. Разочарованные соседи закрывают окна.
Сын Семена и Сони начал спиваться несколько лет назад, когда спрос на его картины резко упал под влиянием экономического кризиса. Он ходит по квартире, заваленной тюбиками красок, старыми кистями, окурками и беседует со своими картинами, развешанными по стенам. Лица на его полотнах вглядываются в него, порою спорят, чаще соглашаются. Справа у окна несколько холстов, где он вспоминает город своего детства с его набережными, величественными проспектами и угрюмыми дворами. Он даже для компании посадил себя маленьким бесенком в картину, в которой бело-синий снег опускается на улицу, на реку, на булыжники мостовой. Но полотна молчат, а ему так хочется слушателей. Он быстро ходит по комнате, убирая с лица длинные волосы с полосами седины. Он все реже выходит из дома. Когда он пьян, становится груб, зол, и еще более одинок.
—–
На дом, где последние лет тридцать живут Соня и Семен, игривая рука строителя навесила под окнами верхнего этажа лепные украшения, более всего напоминающие игрушечные голубые унитазы. До их квартиры два пролета вверх. Семен проходит первый пролет и останавливается, держась за перила. В подъезде скучно пахнет старым ковролином, темно-красным, протертом в середине ступенек, да еще дырявым мусоропроводом. Как всегда в это время соседка по этажу играет на виолончели. Почему-то виолончель и скрипку он слышит хорошо, хотя музыку, кроме простых танцевальных ритмов, не любит и не понимает.
– Уже который год все пилит да пилит, – думает он. – А что толку, раз не может выбраться из этого дома? Иначе чего бы ей молодой здесь сидеть? Здесь только старики живут, да помирают.
– Я так рада, – встречает его жена, гладкие волосы почти без седины,ярко-белая без морщин кожа на полных щеках, тонкие губы. – Пока тебя не было, ко мне пришел Димочка, сидел со мной. Так мы хорошо поговорили. У него дела идут на лад – получил большой заказ. Он все повторял: « Мамуля, ты у меня просто красавица. «
Семен не возражает ей:
– Когда же он успел придти? И почему меня не дождался?
– Но у него же дела, он очень занят.
– У него всегда дела, только на родителей у него нет времени.
Соня вступается за сына, который не был у них уже более двух месяцев, и они немного ссорятся. Потом расходятся по своим комнатам.
На стенах висят вышитые ею картины невиданных деревьев. У Сони удивительное чувство цвета, хотя она никогда не училась этому: деревья пылают яркими красками, тянутся вверх, заполняя её комнату.
Семен разбирает свой слуховой аппарат, меняет в нем батарейки. Потом принимается раскладывать по списку вечернюю порцию лекарств для себя и для жены, которая стала часто забывать о них. Он думает о молодой женщине-враче, в которую влюблен уже почти три месяца, и о том, какая у нее легкая открытая улыбка. Он подсчитывает, что сможет пойти на прием повидать ее уже через полторы недели, а потом засыпает, чтобы это время быстрее прошло.
—–
Природа милосердна к людям, хотя они, возможно, не лучшее ее творение. Как хорошо, что с возрастом память приближает к нам детство с голосами родителей, детство с его запахами и вкусом ягод, с людьми, забытыми давно, – с особенной радостью каждого давно ушедшего дня. Для многих оно остается самым счастливым в их жизни временем. Мы вновь проживаем его много позже, чтобы скрасить горечь неизбежной слабости и болезней.
Пусть они подремлют пока, сил наберутся для нового дня. Беспокоен сон старости.
—–
Соня всегда спит лицом к окну, на правом боку, и накрыв ухо простыней. В молодости она была очаровательна, немного похожа на белочку. Она и сейчас кокетлива: – Я не могу переодеться в своей комнате. Все время из соседнего дома кто-то смотрит с третьего этажа и свистит мне. –
Ей снится осень. Трамвай № 12 взбирается по горе к самой верхней точке города: один старый неторопливый вагон. Утром прошел дождь. Улицы и рельсы засыпаны мокрыми листьями. В конце маршрута большая коленом изогнутая ручка контроллера, которая служит и для ускорения и для торможения, снимается с крепления и переносится в другой конец вагона. Иногда отец доверяет ей нести тяжелую ручку. Потом она стоит возле него и теребит громкий звонок, напоминая, что время не ждет, и пора в обратный путь. Она звонит до той поры, пока отец не кладет ей руку на плечо, притормаживая другой рукой на крутом спуске с горы. Она помнит, что у отца были небольшие, всегда теплые ладони.
… Полированное дерево вагона нагревалось на солнце. Она любила этот чистый запах, который напоминал ей отца.
Со своим будущим мужем, что сейчас спит в соседней комнате, она и познакомилась на остановке трамвая. К тому времени ее отца уже давно не было с нею. Великая война тогда недавно закончилась, и всем хотелось жить стремительно, молодо, долго. Ее не покидала уверенность в том, что она единственная любовь его жизни, что весь он до последней улыбки, до последнего дыхания принадлежит только ей. Со временем это чуство уходило, сменялось обидой на его неверность, потом возникало вновь.
Краткие увлечения Семена были привычны, более длительные измены обсуждались на большом семейном совете, где его стыдили сразу несколько поколений родственников. Жена его, небольшого роста, как и он сам, то садилась, то вскакивала и очень быстро повторяла неожиданно резким голосом: «За что мне такое? Сколько можно таскаться и бегать из семьи?» Мужчины вздыхали с завистью, женщины переглядывались.
Как известно, в долгих браках мужчина и женщина часто становятся настолько близки и привычны друг другу, что даже лица их с годами перетекают в иные формы и становятся похожими. До самых последних лет Соню не покидало чувство, что не все ей известно о муже, что какая-то часть его существа ей принадлежать не будет никогда. Пять лет назад она торопилась в больницу, где Семен приходил в себя после сложной операции, хотя было известно уже, что опасность миновала. У входа в палату она остановилась от неожиданной мысли, что уж теперь-то он будет принадлежать только ей без остатка. Последующие годы укрепили ее в этом поздно пришедшем чувстве, окрашенном некоторым торжеством.
—–
Ни одной из своих возлюбленных он не повторял слов той цыганки. Он был тогда еще почти мальчишкой, но сила страстных желаний и пронзительная реальность сновидений пугали его. На курорте у моря, где он был с родителями, весь мир, казалось, состоял из грудей, бедер, гибких ног, покрытых пушком и совсем гладких, которые все время находились в движении вокруг него.
День выдался неожиданно холодный, разрывающий рутину курортного ритма, словно под ноги танцующим выплеснули ведро воды. Он помнил этот оттолкнувший его вначале запах ее кожи и шуршание юбок, которые она подняла для него. На щиколотках, на запястьях у нее были повязаны разноцветные нитки – видимо, на счастье или на мудрость. Она издавала странные звуки, частью хрипы, частью окрики, и еще ему слышался какой-то металлический стук над головой. Когда они оба устали от любви, он увидел капельки пота и морщины у нее на шее. Один из шаров в изголовье кровати, на которой они лежали полуодетые, был неплотно привинчен. Тогда на прощанье она и сказала ему те слова, которые он помнил всю жизнь, хотя более он не встречал эту женщину. Он приходил к ней несколько раз, но дверь была всегда на замке, а потом лето закончилось, и он с родителями уехал с курорта.
Бывают люди, необычно одаренные искусством любви. Всю долгую свою жизнь он находился в состоянии влюбленности. Искренность его восторга перед чудом Женщины при всей прямолинейности подхода обычно находила отклик в женских сердцах, и когда они расставались, женщины помнили его через много лет. Однако сильных, уверенных во власти своей красоты женщин он побаивался и сторонился, они смущали его.
В промежутках между своими увлечениями он искренне ухаживал за своей женой, часто заставляя ее вновь поверить , что только она – настоящая любовь в его жизни.
Где-то там все земное сочтено да взвешено. Он не мог знать того, но известно было, что любил он девятьсот девяносто девять женщин, и первою была та цыганка. Она-то и сказала: « Пока можешь любить, будешь жить», – и он поверил, что каждая влюбленность останавливает движение времени, и потому жить он будет вечно. Ну, может не вечно, но очень долго.
—–
Пожалуй, более всех занималась делами стариков их дальняя родственница, которую Соня недолюбливала за то, что та была в жизни слишком успешной. Родственница привозила им иногда продукты, возила к врачам, даже нашла им женщину для помощи по дому, так как они оба постепенно слабели. Но Семен, всегда восхищавшийся красотой и веселостью нрава родственницы, воспротивился появлению иной женщины в их доме: «Нет. Не хочу никого. Я ведь могу в нее влюбиться, и мою Сонечку это может огорчить. Я буду сам за ней ухаживать. Да, ну и что? Ну и помою ее, конечно, сам. Не первый же раз.« И он действительно моет ее, и старики смеются громко и молодо.
Но грустно ему стало, что отказался он от этой неизвестной ему женщины. И так он загрустил, что лег на диван и сказал жене:
– Буду, наверно, умирать, Соня. Даже вставать не хочу.
– Ну давай вместе.
Легли старики каждый в своей комнате –она под яркими деревьями своих вышивок на стенах, он рядом с пачками газет и журналов, и лежат. Тихо. Он повернется с боку на бок, покряхтит громко так да грустно. Она его спрашивает: «Ну как ты?». Помолчал он, потом ответил: «Знаешь, нет, я передумал. Давай в другой раз.»
—–
В среду рано утром Семен проходит возле дома, где живет его сын. Одна из штор на окне в спальне приоткрыта, и ему кажется, что сын стоит у окна. Он знает, что сын еще, конечно, спит, но, на всякий случай, он переходит улицу и некоторое время стоит у подъезда, опираясь обеими руками на палку и глядя на второй этаж. У него начинает кружиться голова. Он перекладывает палку в левую руку и уходит в сторону медицинского центра.
Молодая женщина-врач, в которую он влюблен, приезжает на работу между 8:-20 и 8:25. Из окон маленького кафе хорошо видна ее светло-серая машина, всегда стоящая в трех-четырех метрах от рекламного щитка этого центра. Сегодня холодный день. Она выходит из машины, ежится от ветра, быстро идет ко входу, и он думает, что на ней тонкий свитер и она слищком легко одета. А еще, что у нее очень красивые стройные ноги и что она может опять простудиться. Месяца полтора назад так и случилось. Она ходила в маске. У нее были совершенно больные, налитые слезами глаза, и он так расстроился, что, выйдя из ее кабинета, стал задыхаться и долго сидел в коридоре с закрытыми глазами. Семен не может приходить часто, чтобы не вызвать смятение жены, поэтому он приходит на прием лишь раз в полтора-два месяца, просто чтобы посмотреть на нее вблизи. Когда он говорит, что просто видеть ее продлевает ему жизнь, она смущается и краснеет.
Семен сидит с чашкой горячего чая у окна в кафе, где уже привыкли к его утренним визитам по средам. Он думает, как хорошо, что у него еще есть силы любоваться ее красотой, и что в эти минуты он забывает об унизительных процедурах обслуживания своего очень усталого и больного тела. И ему кажется, что какая-то часть в его душе все еще молода, хотя каждый день и она становится все старше и слабее.
Он обнимал женщин во всех странах и городах, где он бывал, начиная с той цыганки, которой уже конечно давно нет на свете, что дала ему познать любовь обладания. А сейчас, когда почти все желания уже ушли из его тела навсегда, он узнал любовь созерцания и тихое счастье, приходящее от возможности видеть эту женщину, думать о ней, находиться иногда рядом с нею, пусть совсем недолго. Семен греет руки об остывающую чашку и думает, что может быть, как это часто бывает, она что-нибудь забыла в машине, и тогда он увидит ее сегодня еще раз.
—–
А в пятницу он умер. Очень легко. Повернулся во сне, вздохнул, и отлетела его душа. Никому не досталась.
Соня посидела возле него. Медленно перешла в свою комнату и легла лицом к окну, как всегда любила просыпаться, чтобы сразу увидеть солнце. К началу третьего дня ее не стало. Их нашла соседка-виолончелистка.
Сын ходил по знакомым – испитое, некогда прекрасное лицо, спутанные седые волосы – и повторял: «Я теперь сирота. Я сирота. « И многим было его жалко.

Posted in Рассказы | Leave a comment

Разговоры на бегу

Разговоры на бегу

Разговоры на бегу 

– Так что же с ним будет? –

– Пока не знаю. Да и какая разница?- удивляется она. 

У неё низкий голос, близкий по тонам к меццо-сопрано.  Всегда ровный, неторопливый, и он уже не так пугает меня, как раньше.  Часто она исчезает посредине фразы, иногда на день, на месяц.  Порой она молчит, но я чувствую её присутствие в течение всего времени бега.  Её голос всегда приходит с левой стороны.  Я невольно поворачиваю голову, но я одна на вечерней улице.  Со мной только эти слова, полные вежливого безразличия.  Мне кажется, она изучает меня как необычный сорняк, или дерево, или насекомое. 

Как-то я набралась смелости и спросила, знает ли она будущее.  Тогда я впервые услышала в её голосе некоторое недовольство.

– Зачем?Какая нелепость.  Зачем мне знать будущее или сожалеть об ушедшем? Для меня все происходит сегодня: и то, что было тысячу лет назад, и то, что придёт с завтрашним полуднем.  Или не случится вовсе.

            Как для ранней весны в этот день было не холодно: всего несколько градусов ниже ноля.  Вечерело, солнце катилось за горизонт.  Дул легкий ветер с востока.  Первые шесть-семь метров он пролез очень быстро, в запале от спора.

Спор был в общем пустяковый, когда спорят двое молодых крепких мужчин после рабочей смены и нескольких быстро выпитых стаканов.  Становится тепло, усталость уходит.  Пьяная энергия бродит по телу, ищет выход.

– Тут и лезть-то нечего, как по лестнице.

– Да ты ж не пробовал никогда.

– А я счас, – и сразу же полез.

На середине 20-метровой мачты высоковольтной передачи его перехватил сильный порыв ветра.  Ветер переменился и дул уже с севера длинными полотнищами крупного снега.  Он посмотрел вниз, и впервые стало страшно.  Земля оказалась далеко внизу.  От ветра слезились глаза, перехватывало дыхание.  Немного в стороне от пивной была поленница.  Сверху вход в пивную и дрова, прикрытые снегом, расплывались и покачивались.   Люди, собравшиеся возле вышки, махали руками, кричали.  От волнения он плохо различал слова, и слышал только, как стучит кровь в ушах да шум в проводах электропередачи.

Ветер становился сильнее, и он понимал, что ему не спуститься.  Опьянение ушло.  Он пытался вспомнить, зачем он спорил с приятелем и понял, что забыл его имя.  От страха сводило низ живота и мочевой пузырь, и он не удержался.  Стало тепло и мокро в паху, но ватные штаны надежно защищали от холода.  Верхушки еще молодых лиственниц, что росли у пивной, стлались по ветру на одном уровне с его лицом, и, глядя на них, он почувствовал себя совершенно одиноким, потерявшим всякую связь с людьми.  От жалости к себе и пережитого униженья он заплакал.  Потом полез еще выше.

            Лето выдалось жарким.  Нита и Гидон часто ездили с детьми к морю за сорок километров и оставались там по нескольку дней в полюбившейся им гостинице с витыми лестницами с этажа на этаж и запахом старого дерева в столовой.  Гидон даже придумал историю про древесного жука, который тоже поселился в гостинице, но забыл, в каком номере и от огорченья забрался в камин, который с той поры уже нельзя было разжечь даже зимой.  Правда, каждую ночь, очень серьезно утверждал Гидон, жук бродит из номера в номер по всем этажам в поисках своей комнаты.  Дети перед сном обычно замирали возле стены, в надежде услышать тихие шаги этого жука-странника.  Иосифу быстро надоедало, а Ури мог так слушать очень долго, пока не засыпал крепко до утра.

В июле и августе Гидон обычно редко уезжал в свои поездки, и оба – Нита и Гидон – ждали этих неторопливых летних дней и ночей, которые они проводили неразлучно.  Даже физическая близость в эти спокойные месяцы казалась более удивительной.  Они были вместе уже почти пятнадцать лет и постепенно становились все более похожими друг на друга, как это иногда случается в счастливых браках: оба высокие, крупные, со склонностью к полноте.  Гидон был немного ниже жены – круглый и веселый.  Нита с её статной неторопливой походкой уравновешивала Гидона, забегающего вперед, с его склонностью быстро говорить, останавливаться посредине фразы, отбрасывать её словно ненужный черновик, перескакивать на другую торопливую мысль.

На пляже Нита располагалась не спеша, удобно раскладывая зонтик, покрывало, многочисленные кремы.  Гидон посмеивался над её обстоятельностью.  Оба их сына, когда они приходили рано утром на пляж, сразу бежали наперегонки к воде по ещё прохладному песку.  Гидон научил их плавать почти с рожденья.  Ури всегда старался плыть параллельно берегу и искал глазами мать, а Иосиф заплывал далеко.  Его приходилось долго ждать, и Нита ходила по берегу и огорчалась некоторой беспечности мужа.

На обратном пути домой с моря во второй половине августа у Ниты опять болело правое плечо, и она в который раз обещала себе, что осенью пойдёт к врачу.  Как-нибудь в отсутствие Гидона во время очередной его командировки.

 —

            До выборов оставалось еще немногим более года, но наш мэр чувствовал себя неуверенно после памятных событий прошлого года, когда муниципалитет с ним во главе не сумел противостоять невероятному урожаю черной шелковицы, на несколько месяцев парализовавшему жизнь нашего города.  Необходимо было придумать какое-нибудь яркое неожиданное зрелище, чтобы помочь горожанам забыть о былых неудачах городских властей хотя бы до следующих выборов.

Идея привести к нам традиционный марафон принадлежала жене мэра – женщине решительной, бездетной, скучающей в своей пригородной резиденции.  Марафон, известный на всю страну и за её пределами, каждый год собирал многих любителей и профессионалов искусства долгого бега.  Приезжали также гости из соседних стран.  Маршрут его проходил обычно по левому противоположному от нас берегу реки и заканчивался в столице края у моря.

Неожиданное предложение испугало нашего мэра; его круглое как полная, но слегка помятая луна, лицо выражало смятение.  Супруга сжала губы и подняла подбородок – мэр затрепетал.  Потом она закончила собирать свои лучшие наряды и укатила в столицу на приём к губернатору края, который знал её ещё в то время, когда она была студенткой театрального института. Дерзкие поступки со временем теряют свою притягательность.  Жена мэра ездила в столицу три-четыре раза в год.  Наши женщины постепенно привыкли к её частым отъездам и давно перестали их обсуждать.  К тому же в результате этих поездок у нас в городе построили стадион, а позже даже проложили 10 километров новой дороги к речному порту.  Наш господин мэр в дни отъезда жены бывал сух с подчинёнными, чаще обыкновенного гладил свои маленькие усы, и отказывался фотографироваться для местной газеты, ссылаясь на занятость.  По слухам он пытался утешать себя словами «Чего хочет женщина, того хочет Бог» и терпеливо ждал её возвращения.

И действительно, вскоре после возвращения  жены мэра из столицы, город стал всерьёз готовиться к предстоящему событию.  Первыми встрепенулись владельцы наших немногочисленных гостиниц.  Даже Рамез Пинто, известный тем, что полотенца в номерах его гостиницы распадались на отдельные волокна от сотен рук и физиономий постояльцев, которых они касались за долгие годы службы.   Поговаривали, что в очередном приступе скупости, когда коммивояжеры и рабочие речного порта – основные обитатели гостиниц – долго не ехали, Рамез даже продумал план сокращения расхода туалетной бумаги.  Однико при мысли о марафоне, о сотнях спортсменов и гостей он дрогнул и заказал новую вывеску с красными шарами и бегущими фигурами.

Наши терпеливые троллейбусы колесили по городу, украшенные большими плакатами, зовущими на беговую тропу всех живых, полуживых и уже совсем неживых.  Плакаты закрывали окна, в троллейбусах было темно и душно, пассажиры обливались потом и ворчали.

Повар Макс в ресторане на центральной площади, необычно худой, несмотря на профессию, работал над совершенно новым меню – впервые за последние лет 6-7.  Как-то в большом подпитии по случаю поступления старшего сына в консерваторию, Макс проговорился, что венцом нового меню станет цыплёнок кордон блё, о котором наши горожане никогда не слыхали.  Только Маргарита, женщина с загадочным прошлым, рыжеволосая, молчаливая, услышав об этом таинственном цыплёнке (чёрт его знает что это?), казалось, знала, о чём идёт речь.  Она усмехнулась и заметила, что, съев этого цыплёнка у Макса, все, видимо, побегут и быстрее и дальше.

Большим волнением был охвачен наш муниципалитет.  Роли, правда, разделились.  Господин мэр каждую неделю давал интервью местной газете и рассказывал об эконономических выгодах, которые придут в город, соскользнув с подошв беговых туфель участников марафона.  Думая о перспективах, он волновался и быстро ходил по кабинету.  Заместители мэра в своих выступлениях были более осторожны.  Особенно сдержанно звучали полицмейстер и главный санинспектор, ответственный также за вывозку мусора с улиц нашего города.  Одному представлялись дебоширы, 24 часа в сутки бродящие по городу и пугающие обывателей, а другой с тихим ужасом в голосе говорил о тысячах тысяч презервативов, целлофановых оберток и прочих отбросов, которые напрочь забьют все ветхие трубы канализации.

Единственной, наверно, организацией, не участвовавшей в подготовке к марафону, была гордость города – консерватория, предлагавшая высшее музыкальное образование по классу фортепиано, скрипки и народных инструментов.  В летние месяцы, когда перед глазами наших женщин плавают от жары оранжевые и желто-красные круги, да и в зимние месяцы с дождём, влажными ветрами и туманом в тепле дома, где за стеной их талантливое дитя развивает в себе искусство беглости пальцев по заунывным этюдам Черни, им чудится Лондон, Нью-Йорк, Париж, в которых они никогда не бывали.  Им видятся афиши, цветы, они сами в центральной ложе для семьи вундеркинда, пылающие румянцем законной гордости.  Но за окном и в летнюю жару и в зябкие зимы все тот же провинциальный наш город с рано засыпающими улицами и соседями, знающими друг друга с детства.  Однако консерватория и музыкальная школа при ней были ещё сравнительно молоды, поэтому надежды на радостные открытия в будущем не угасали.

            Наиболее известным музыкантом в городе был муж Ниты Гидон.  С детства ему прочили звёздное будущее.  Критики отмечали необыкновенное чувство звука и изощрённую технику моодого пианиста.  Однако разворачивавшаяся, как яркий ковёр, карьера Гидона была прервана неудачным падением и переломом.  Рука зажила, но теперь он мог исполнять только короткие вещи, длинной не более 5-6 минут.  За этим последовала депрессия, даже попытка вскрыть вены, которую он не довёл до конца, потому что боялся боли.   Выход подсказала Нита.  Они тогда только поженились, и она начала работать в музыкальной школе.  Следуя её совету, Гидон за короткое время развил в себе талант уникального настройщика старых концертных роялей, и к нему началось паломничество.  Знакомства, сохранившиеся со времен его выступлений, и его необычайное чувство звука дали ему возможность вернуться в лучшие залы страны.  Приезжие знаменитости часто ставили условием присутствие Гидона перед ответственными концертами.  Через несколько коротких лет после начала новой карьеры спрос на его работу был уже так велик, что ему приходилось отказываться от заказов, и тогда он по нескольку дней подряд проводил с семьёй.

Поутру прибегали дети, тёплые, со своим детским медовым запахом.  Залезали к родителям под одеяло.  Иосиф всегда стремился на руки к отцу, Ури прижимался к матери, тихонько дышал ей в шею.  По воскресеньям вставали поздно.  Все трое мужчин садились пить свежее молоко из высоких стаканов.  Нита стояла у окна, смотрела на на их лица, и думала, что невозможно быть более счастливой, чем она.

Однажды Ните приснилось, что Гидон идёт по улице в каком-то неизвестном городе, а за ним, шаг в шаг, движется бесконечный хвост строгих Стейнвеев и романтических Бехштейнов.  Медленно, потом всё быстрее падают молоточки на струны, мерцает лак на откинутых крышках роялей.  Рояли, как опасная стая, окружают Гидона, отделяют его от Ниты, от детей.  На роялях вырастают стопки старых нот.  Запах пыли усиливается.  Нита уже не видит мужа.  Из-за нотных стен звучит начало концерта до минор Рахманинова.  Она думает: – Как же он выдержит 35 или 36 минут концерта с его рукой? – и просыпается на половине Гидона, крепко сжимая его подушку, как всегда во время его отъездов.

Итак, как уже говорилось, единственным вкладом наших музыкальных учреждений было то, что забег должен был начинаться на площади у озера, где с одной стороны стояло здание консерватории с ангелом, играющим на почерневшей арфе, а с другой, в тихой боковой улице стоял дом Гидона и Ниты, к которому они недавно пристроили высокий второй этаж с балконом.

            Басовый ключ был вышит бисером на старинном футляре камертона.  Гидон пользовался лишь камертоном и своим необычайным слухом и не признавал иных инструментов или компьютерные программы для настройки.  Выстраивая темперации и хоры он видел, как каждая нота спешит удобно лечь в готовый для неё интервал, создавая чистый звуковой ряд.

– А я расскажу папе, что ты трогал камертон – сказал Ури.

– Ну и беги жалуйся, ябеда.  Тебе самому всегда хочется, но ты боишься.  Вот тебя и завидки берут, что я взял.

– Ничего мне не завидно.  Отдай камертон, я положу на место.

– Я сам положу, когда захочу.

– Отдай сейчас же.

После небольшой схватки Ури вырвал у брата желанный камертон, правда, обе бусины, поддерживающие басовый ключ, были оторваны и закатились куда-то под диван.  Братья молча положили камертон на место и залезли под рояль.  Надежды на то, что отец не заметит, не оставалось:  на старой замше две дыры выглядели как обиженные глаза.

Родители вошли в дом молча.  Нита села на пол возле рояля, обхватила сидящих детей, прижала их к себе так, что только их всклокоченные головы выглядывали поверх её плечей.  Гидон с испугом смотрел на жену.

– Мамочка, с тобой всё хорошо? спросил Ури, почувствовав, что мать слишком сильно сжала его плечо. Иосиф весь напрягся, чувствуя неладное.  Непривычно тихо стало в их доме.

С улицы донёсся смех.  Он показался пронзительно-громким в тишине комнаты.  Гидон вздрогнул.

– Ну, чтож ты? Подай мне руку, Гидон.  Не могу же я весь день на полу сидеть.

–        Вот так. Просто постоим минутку, и пойду тебя собирать.

–        Надо бы отменить поездку? Лучше я останусь с тобой сейчас.

–         Я положу тебе тёплый свитер, там на севере может быть прохладно.  И залы там холодные.  Два года назад ты вернулся с простудой.  Нет, ничего не будем менять.

–        Ну тогда хоть не начинай до моего возвращения. –

–        Нет, конечно. Как раз начнутся осенние каникулы в школе, будет больше времени придти в себя.

–        Доктор говорил, что первые недели лечения могут быть тяжелые.  Может нанять кого, помочь с детьми, с домом? Пока?

–        Нет, Гидон, никого чужого в доме не хочу.  Сама справлюсь.  Дети мне помогут, ты поможешь немножко.

–        Я только хочу, как тебе лучше – торопливо сказал он.

–        Да нет, – подумала она.  – Ты испугался, что я стану обузой.  Здоровую жену любить легче.  И тебе стало стыдно этой мысли. –

Современные веянья не торопились входить в город.   В течение многих лет наши жители с удовольствием пили вино прямо на улицах или в гостеприимных дворах, где в летние долгие вечера так приятна прохлада ветерка с озера.  Белая акация цветёт до начала лета, а сразу за ней начинает цвести липа – тонкий, чуть сладковатый запах – по-новому прекрасный год за годом – и так сотни лет.

В ожидании приезда гостей на марафон на центральной улице стали открываться первые кафе.  Сначала они вызвали недоумение наших мужчин, которые не могли взять в толк, зачем нужно куда-то ходить, когда выпить можно и так.  Однако наши женщины почти мгновенно оценили преимущества столиков кафе на улицах, где можно, не торопясь, в деталях обсудить одежду, фигуру, прически прохожих, кратко коснувшись их семейного положения, как правило, неблагополучного.

Владелица молочной лавки Петра, неутомимая в поиске новых доходов, сначала поставила два столика, затем добавила ещё два, перегородив тротуар.  Немедленно возникли очереди.  Некоторые посетительницы пили свою первую чашку кофе со сливками стоя в ожидании места за столиками.  А когда к ней стала заходить сама Маргарита – женщина немногословная, загадочная, влиятельная – стало понятно, что успех надо развивать, и Петра открыла кафе на другой стороне улицы, где раньше была парикмахерская и ещё висела реклама веселого брюнета с наполовину выбритой щекой.

День выдался жаркий.  Красные и зелёные зонтики расцвели над столиками, чтобы дать немного тени.  У пыльной акации дремала собака Петры, закрывая глаза лохматым ухом.  Маргарита появилась в кафе на своём любимом месте у окна, всегда ожидавшем её, вскоре после полудня.  Почти сразу к ней подсела Н – пышная, энергичная, любвеобильная.

– Ты уже знаешь, конечно.  Такая беда: так быстро сгорела, и такая молодая.  И дети ещё маленькие.

– Немного зная тебя, слышу искреннюю заботу: очень хочешь помочь Гидону? Петра, мне бы сока похолоднее, пожалуйста.  Нет, пока только моего сока.  Так не слишком ли рано готовить помощь? Нита еще жива.

– Мне говорили, что ей дают не более полугода.  По последним результатам анализов.  Надо же как-то думать о будущем, о детях, наконец. –

– Ты у нас, конечно, вдова со стажем – усмехнулась Маргарита. – Но смотри: будут и другие любительницы помочь Гидону: он мужчина видный.

Решается вопрос близкого будущего.  К этому так хорош кофе по-венски.  В жаркую погоду можно добавить немного мороженного, и тогда он особенно располагает к некоторой меланхолии в ожидании предстоящих событий.

Провинциальные города напоминают коммунальные квартиры из прошлого, в которых не живут тайны.  Результаты анализов ещё не были известны, но Ните показалось, что сочувственные, всё замечающие глаза знакомых ждали её по возвращении уже с первой консультации в столице.

Болезнь быстро прогрессировала, несмотря на мучительное лечение, несущее с собой постоянную тошноту, сильные боли в ушах.  Иногда пропадала чувствительность в руках и ногах.   Исчезло ощущение вкуса: вся пища казалась одинаково пресной, и Нита не могла её глотать из-за нарывов во рту.  Как и прежде она готовила обед для семьи, но теперь уже скорее по памяти.

Очень быстро выпали волосы, и она одела парик.  Сыновья по-разному реагировали на её меняющийся облик.  Ури сильнее тянулся к ней.  Иосиф отдалялся от неё и, казалось, старался к ней не прикасаться.  Как-то Нита нашла пакет со своими локонами в шкафчике Ури, который не вполне поверил её уверениям, что волосы скоро вновь отрастут.

-Мамочка, повторял он, – Я всегда-всегда буду тебя слушаться.  Я буду очень хорошим.  Ты тогда поправишься, правда?-

Гидон сократил свои разъезды и старался больше времени проводить с нею.  Порой ей казалось, что он тяготится этими простоями в работе, опасаясь, что пошатнётся его репутация, и его вытеснят конкуренты, что ему уже стала надоедать её болезнь, ведь многие годы Нита оберегала его талант от всех забот, словно экзотический цветок от заморозков.

По счастью дом их находился совсем рядом с музыкальной школой.  Каждый день, даже после сеансов лечения, когда из больших ярко-зелёных пакетов в неё вливали препараты, разрушавшие её тело, Нита медленно шла в учительскую, где знают друг о друге всё, включая цвет нижнего белья и очерёдность супружеских отношений, а потом в класс.  Один из её учеников, действительно талантливый мальчик, как-то спросил её:

– Мне мама сказала, что вы наверно скоро умрете.  А кто меня будет тогда готовить на конкурс?-

Поздним вечером она лежала, не зажигая света.  Теперь она спала отдельно, чтобы не мешать Гидону, потому что её сон стал прерывистым и недолгим.  Чувство голода не отступало и ночью, но она не могла ничего удержать в себе, кроме маленьких глотков сока.   Физическая близость с мужем полностью сошла на нет.  Нита поймала себя на том, что внимательно следит за лицом мужа.  Иногда ей казалось, что он уже видит себя с другой женщиной, что она уже забыта.  Так быстро и легко.  Однажды ей приснилось, что она заходит утром в спальню, а там на кровати отпечаток тела другой женщины, и с кухни доносится её пение.  Она почувствовала сильную боль в груди и в горле, будто от неожиданного удара, и проснулась утром с ощущением сильной усталости, которое приходило к ней всё чаще.

Днём между уроками она теперь часто плакала от бессилья, пользуясь тем, что дети были в школе.   Гидон утешал её как мог, и, когда она обнимала его, ночные мысли на время забывались.  Иногда Нита даже жалела, но продолжала отказываться от помощи по дому, которую предлагал Гидон, ведь где-то на самом донышке, в каком-то неизвестном ей самой уголке лежала её гордость, не позволявшая ей просить и принимать помощь от чужого человека в её доме.

– Нет, он не замерз на вышке.  Поутру поднялись к нему, а он спит себе, сердешный.  Был бы потрезвее, непременно бы разбился.  Поиграл с жизнью, очень испугался, тут его и сняли.

– Не достался он тебе.

– Не всё ли равно? Раньше ли, позже ли.  Я приду за ним. – ответила она и помолчала.

– Ты хотела сказать – как и за мной? –

– Да, конечно, – ровным голосом подтвердила она.  – Как и за тобой.-

            Её слова должны бы испугать меня, но я сейчас слишком устала: мне всё равно.  Я уже не бегу, я медленно иду и уже вижу совсем рядом лавку Мандельбаума, скамейку, где наконец я передохну.  И может перестанут так болеть ступни и колени.

Три звезды было у меня: моя жена, мой сынок, и мой магазин «Мандельбаум и сын».    У меня небольшая торговля прямо в центре города: бельё, посуда, пара ваз, салфетки, табуретки.  Он у нас родился поздно, мы уже не надеялись.  А его убило на большой войне, про которую сейчас редко вспоминают.  И моя жена скоро ушла к нему.  Я её просил не уходить от меня, но она не смогла – ушла к сыну.

Он был добрый мальчик.  Сначала у него были светлые волосы кольцами, а потом вдруг сразу потемнели.  Если он долго не стригся, лицо становилось маленьким под шапкой кудрявых волос и совсем детским.  А когда он уходил на войну, он стоял возле своего танка и смеялся.  Весело так смеялся.  На шее у него была красная полоска: воротник формы ему натирал.  Они все четверо – весь экипаж – стояли возле танка и смеялись.  Они ведь не знали, что придёт война.

В детстве он любил песенку про весёлого гуся.  Он пел и всегда смеялся припеву.  Смех его проносился из комнаты в комнату, сбегал по лестнице и даже заглядывал ко мне в магазин.  Моя жена почему-то решила, что он должен стать музыкантом, и даже водила его на прослушивание в музыкальную школу, которая тогда только открылась.  Нет. Мой мальчик не был рожден для музыки, и в магазине со мной он не захотел.  Большим ученым он бы тоже не стал.  Учеба давалась ему с трудом.  В школе его часто дразнили, а он не умел за себя постоять.  Он тоько молчал и смущенно улыбался.  И потом вечером плакал от обиды.

Мальчику моему всё казалось, что в армии он найдёт друзей, которых ему так нехватало.  Но не успел он порадоваться.  Война началась тогда внезапно, никто её не ожидал, и его убило очень скоро.  Вот они стояли у своего нового танка – такие молодые и весёлые.  И ни черта они не боялись.  А их танк подбили, и они все четверо сгорели.  Ничего не осталось, что родителям отдать.  А скоро и жена моя ушла от меня.  Она ведь думала, что там найдёт его таким, каким видела в последний раз у нас дома, когда он ходил в новой форме по комнате и говорил об армейском братстве.

Осталась у меня только торговля.  Товар всё чистый, современный.  Хозяйка пройдёт, купит полотенца – ей радость, и мне живая копейка.  Вечером я снимаю кассу, выдвигаю на улицу кресло для себя возле скамейки у входа.  Я люблю смотреть на холмы вдалеке, где новая застройка.  Дома там стоят высоко и тесно, словно дети водят хоровод, взявшись крепко за руки.  На закате солнце наполняет красным светом все окна в домах наверху.  Потом стёкла вспыхивают ярко, и окна сразу гаснут.  День ложится спать до утра.  После этого я начинаю ждать Ниту.  Ожидание бывает долгим, но мне торопиться уже давно некуда.  Иногда ко мне присоединяется Гидон с детьми.  Тогда мы ждём её вместе.

Утро марафона.  В июле у нас бывает жарко уже с утра.  К полудню раскалённое солнце достигает зенита и висит в одной точке высокого неба до самого вечера.

Официальных участников много, ведь участвовать могут все: и начинающие и опытные бегуны.  Они разделены на шесть групп, стартующих с перерывом в пятнадцать минут, начиная с 6:30 утра.  От площади у озера, где консерватория, они побегут вниз рядом с лавкой Мандельбаума по улице, засаженной старыми дубами и акациями, затем мимо молочной и кафе тетушки Петры до здания мэрии, и оттуда дальше к стадиону, потом до реки – и остающиеся тридцать километров по берегу до нашей столицы.  Вдоль улиц натянуты верёвки с флажками, стоят полицейские, собранные из всех близлежащих городов вперемешку со зрителями, занимавшими места с ночи.  Вторым эшелоном поддержки стоят пожарные машины, скорая помощь, торговые палатки.  Через каждые десять метров расставлены ярко оранжевые урны, ещё пахнущие новой пластмассой.

До старта первой группы уже совсем немного времени.  Они переступают с ниги на ногу, поправляют носки, обувь, проверяют не тесна ли одежда – здоровые крепкие люди разного возраста.  Участники прошлых забегов ищут глазами знакомых соперников.

Нита смотрела на толпу с балкона – плотная толпа веселых людей, которые долго готовились к этому утру: сотни и тысячи часов тренировок у них за плечами.  Некоторые побегут, чтобы победить, многие из удовольствия побороться со своим телом.   Гидон накануне вернулся из поездки поздно и ещё спал.  Дети тоже спали, хотя им было обещано, что к началу забега их разбудят.

В прошлом она немного бегала. Просто так для себя, даже с Иосифом в животе бегала.  Тогда у неё всё было – специальная обувь, и одежда для бега в разную погоду, и плотный бюстгальтер, сжимавший грудь на бегу.  Но, когда она носила Ури, бегать она уже не могла.  Они тогда чуть не потеряли его и боялись до самых родов.  Каждую свободную минуту Гидон не отходил тогда от неё: это были счастливые дни, полные тревог.

Нита не стала искать по полкам старую одежду, ведь она очень похудела, да и опасалась, что проснётся Гидон или дети, и ей уже не удастся выбраться из дома.  Желание присоединиться к бегущим становилось всё сильнее.  Неведомо откуда взявшийся сгусток судорожной энергии выталкивал её на улицу, чтобы хотя б ещё раз, пусть последний, позабыть о недруге, пожирающем её плоть клетку за клеткой.  Она одела старые спортивные туфли, которые одевала ещё в ту памятную поездку на море.  В туфлях ещё лежало немного сухого песка.  Завязывать шнурки было очень тяжело, Нита начала задыхаться.  Она вытащила их из туфель и бросила на пол.

Когда она пришла на площадь, к старту готовилась уже последняя группа бегунов.  Они стартовали, и Нита медленно побежала за ними, отставая с каждым шагом.  Какое-то время рядом с ней быстро шёл полный мужчина с детской коляской.  Но скоро и он опередил Ниту.

В тот самый первый раз Нита пробежала совсем немного, до входа в лавку Мандельбаума, где стояла под навесом деревянная скамейка.  Она очень похудела, грудь опала и сильно болела на бегу.   Он неожиданной вспышки энергии и сменившей её опустошающей усталости и боли во всем теле Нита, видимо, потеряла сознание и очнулась, когда Мандельбаум стал открывать замки в магазине.  Именно ему она тогда сказала:

– Мандельбаум, я не хочу умереть.  Я хочу бежать, как они.- И заплакала от отчаяния.

Мандельбаум торговал всю жизнь и привык не возражать покупателям.  Он гладил Ниту по плечу и соглашался.  Там их и нашли взволнованный Гидон с детьми.

Я знаю точно, когда это произошло.  Утром следующего дня я проснулась усталая, как всегда, и с привычным чувством сильной жажды.  Я быстро выпила почти полный стакан воды и стала ждать реакции: последний месяц мой желудок уже не мог удержать даже воду.  Так в ожидании и прошёл весь день.  Вечером я вновь побрела-побежала от площади близ нашего дома.  Изумлённый Гидон пытался отговорить меня, потом просто шёл рядом.  Так вдвоём мы и пришли опять к лавке Мандельбаума.

К середине второго месяца я уже не могла думать ни о чём, кроме той минуты, когда наступит вечер, и я опять выйду на площадь и, закрыв глаза на мгновенье от предчуствия боли, толкну себя вдоль по улице сначала шагом, потом мучительным движением ног начну бежать по неровным камням тротуара.   Очень быстро начинают болеть затылок и шея, потом колени.  Воздух становится густым в горле.  Мне кажется, что мои ступни разогреваются с каждой секундой, становятся огненно-красного цвета.  Наверно такие же рези в ступнях испытывала наивная любящая русалочка Андерсена.

Но в этот день боль вдруг немного стихла.  И я даже чуть меньше задыхалась.  И большую часть пути до скамейки я уже пробежала.  Медленно, но всего с одной остановкой.

 – Зачем ты приходишь ко мне? Что же тебе сейчас от меня нужно? Ведь я ушла, убежала от тебя.-

Она молчит.  Я уже замечала, что иногда она и вовсе меня не слушает.

-Хочу тебя спросить.  Твоё упрямство – оно ведь от страха, верно?И тот на вышке боялся, и ты боишься – вот даже бегаешь от страха. Что же вы так за неё цепляетесь, за это совсем короткое время?Я его спрашивала, но он не смог мне ничего объяснить.  Может у тебя получится? –

– Ну как же я могу это объяснить? Ты наверно и не поймёшь меня, раз спрашиваешь.-

            Но и молчать я не хочу: ведь меня обидели её слова.

– Я ведь самая обыкновенная женщина.  Я просто люблю моих детей, моего мужа.  Я хочу видеть, как растут Иосиф и Ури – они ведь такие разные.  Очень надеюсь, что они останутся друзьями, когда вырастут.  Мой Гидон работает над большой вещью – может быть новый концерт.  Как мне обидно, что он не сможет сам его сыграть.  Я обязательно расплачусь на премьере, я знаю.  Вот видишь, всё я тебе рассказала – все мои желания очень простые.  И ничего я тебе не смогла объяснить. –

            Она молчит, но не уходит.  Я останавливаюсь, я чувствую её присутствие, как всегда по левую руку от себя.

– Вот ты говоришь, мы цепляемся за это короткое время.  Ну конечно, цепляемся, изо все сил, сколько есть. И боимся? Конечно.  Это для тебя нет ни прошлого, ни будущего, а для нас каждый миг может стать и началом в череде удивительных, счастливых дней, а может быть и последним.  Наверно поэтому мы способны радоваться и любить и бояться смерти – всё одновременно.  А что есть у тебя, кроме твоей вечной жизни? –

            Как странно звучит её низкий голос.  Ещё более сухо, чем обычно: значит мой ответ всё-таки задел её.  Ну и ладно.

– Я никогда не обижаюсь.  Но ты дерзка со мной.  Мы продолжим наш разговор, когда я приду за тобой.  Когда ты будешь просить оставить тебе ещё час, день, может быть, мгновенье.-

– А я читала, что было время, когда на земле не было смерти.-

– И когда такое могло быть?-

– Ева тогда ещё была частью Адама.  Когда они разделились, появилась смерть.  А если они опять сольются в одно, тебя не станет.-

– Они уже никогда не сольются вместе.- 

С этими словами она исчезла. Я вновь одна на улице, и я стараюсь не думать о том, что она наверно права: я буду умолять дать мне пожить еще.  Я не успела ответить ей, что всё равно от меня и Гидона что-то останется в наших детях, а потом в детях наших детей, а значит мы никогда не уйдём совсем. Ведь в каждом из нас есть частичка тех Евы и Адама, что были единым целым.

Но вот вдали уже показалась крыша с высокой трубой над домом Мандельбаума. Там на лавочке, где я всегда отдыхаю, меня уже ждут, я слышу их голоса.  Наверно все четверо сегодня собрались.  Заканчивается ещё один вечер.

Все оранжевые урны кроме одной, в которой ночью после пробега разожгли ио озорства огонь, убрали с наших улиц.  Санитарный инспектор вздохнул с облегчением.  Корреспонденты столичных газет, описывая марафон, сказали нескоьлко равнодушных слов о нашем провинциальном городе и выехали из гостиницы навсегда.  Рамез Пинто снял новую вывеску и спрятал до лучших времён, чтобы краски на шарах и бегущих фигурах не померкли.

Наш главный полицейский получил некоторую прибавку к жалованию и купил новую моторную лодку.  Повар Макс на волне успеха от цыплёнка «Кордон Блё» повысил все цены в своём ресторане на 10 процентов.  Теперь он готовил этого цыплёнка только два раза в месяц, и к нему записывались в очередь.

Маргарита предалась воспоминаниям о прошлом и о юноше в поисках вечной любви, который прошёл через наш город, заваленный шелковицей, год назад.  Как и прежде, она появляется в кафе у Петры около полудня.  Иногда к ней присоединяется её любвеобильная подруга –вдова.   Она отказалась от надежды завладеть Гидоном , во всяком случае – на время.  Пока же она изредка проводит время с адвокатом С., живущем в доме с хищными каменными птицами у входа.

Наш мэр, почувствовав после успешно проведённого зрелища, что победа на очередных выборах гарантирована, стал думать о месте в парламенте страны и переезде в столицу.  К этому его склоняет жена, жизнь которой проходит в борьбе со скукой провинции и в воспоминаниях о весёлой артистической юности.

Тот мальчик, который боялся, что Нита умрёт слишком быстро, и некому будет его готовить, занял на конкурсе второе место.  Его мать была недовольна.

Нита бегает каждый день под вечер, когда солнце садится за озеро. Летом часто дует лёгкий ветер, и теплая пыль собирается вокруг старых лип на улицах, где она пробегает.  Зимой бывает холодно по нескольку дней кряду, изредка идёт скучный мокрый снег.  Мостовые и тротуары скользкие.  Как-то Нита упала и пропустила один день.  Но уже на следующий же день, несмотря на уговоры Гидона и детей поберечь себя, она вышла в обычное время из дома и, сильно хромая, с палкой для опоры, пошла по обычному маршруту, который начинается и заканчивается всегда на скамейке у входа в лавку Мандельбаума.  Иногда после бега она выпивает немного пронзительно-вкусного вишневого сока, который он держит специально для неё.

Иосиф приходит её встречать только вместе с отцом, когда тот в городе.  Ните кажется, что Иосиф всё ещё не может простить ей то, что она была на грани ухода от них навсегда.   Ури встречает её почти каждый день.  Он стал ещё ближе к ней и воспринял, всё происходящее как чудо, созданное мамой, чтобы не расставаться с ним.  В холодные дни Мандельбаум выносит в большом голубом термосе горячий кофе с молоком и поит всех ожидающих Ниту после вечернего пробега, но зимы очень коротки в нашем городе.  Они редко разговаривают, и, немного посидев, Нита с семьёй возвращается домой, а стареющий Мандельбаум поднимается в свой пустой дом к своим воспоминаниям.  По мере того, как маршрут Ниты удлиняется, ожидание становится более долгим.

В их доме опять шумно и весело.  Гидон вновь чувствует себя баловнем судьбы.  Он уже предвкушает будущий успех своего нового концерта и думает, кого пригласить на премьеру.  Бусины на футляре от камертона вновь поддерживают басовый ключ.  Дети дали страшную клятву отцу не трогать камертон и пока держат слово.  Каждые три-четыре месяца Нита ездит в столицу на консультацию, и эти два дня в ожидании результатов анализов Гидон проводит без сна.

Иногда я просыпаюсь ночью, слушаю, спокойно ли спит Гидон, всегда на правом боку.  Я встаю, прохожу по дому.  Дети спят очень тихо, их дыхание почти не слышно.  Они быстро растут, такие разные, такие родные.

В тот раз, когда я подвернула ногу зимой и не могла бежать, меня охватил ужас.  Я лежала ночью, не шевелясь, и сжимала зубами край одеяла, чтобы не закричать и не разбудить Гидона.  Я чувствовала, как болезнь, о которой уже стали забывать, просыпается во мне.  Вот она потянулась, открыла глаза, зашевелилась.  Она злобна и мстительна, она никогда не уйдёт из моего тела.  Потому на следующий день я пошла по маршруту опять, хотя мне и было очень больно: я ведь и впрямь неудачно упала.  Гидон и дети даже немного обиделись на меня тогда, но я им ничего не сказала.  Той ночью очень сильно ныла нога, но моя болезнь опять заснула, и я её не слышала с той поры.

Никто не должен знать, что она не ушла, что она живёт во мне.  Более всего я боюсь, что настанет день,  когда я уже не смогу встать и побежать,  Болезнь вернётся, и та ночная спутница моя с низким голосом придёт за мною тогда в последний раз.

 

Posted in Рассказы | 1 Comment

Пионер был хорош собой

                                          Пионер в год дракона.

Пионер был хорош собой: широкая грудь, рука с горном, смотрящим прямо в зимнее небо, красивый немного длинноватый нос, и шапка снега на бронзовой голове.   Даже с верхнего пятого этажа нашей школы он был монументален в свете единственного фонаря.

Состязание было назначено на вечер, когда директор и завуч уже не могли нам помешать.

Нас было четверо – два окна, по двое на окно, и – бросать до поражения цели.  М.Ж. – плотный, серьезный и Н.М. – добрейший двоечник с широкой улыбкой простака первыми вышли к барьеру окна.  За ними последовали Р.К. – маленький, злой, быстрый в драке и я.

Команду подала Н.З. , в которую все мы были влюблены в этот год, ведь она так ласково и радостно улыбалась, и у неё были удивительные ямочки под коленками.    

Четверо стояли у окон, в четырех руках были фарфоровые чернильницы-невыливайки, от которых школы отказались пару лет назад. 

Первый залп не был удачен.  Вдребезги разлетелись осколки, ударив о постамент.  Все так же чист и беспечен трубил пионер в свой бронзовый горн, и легкий снег падал ему на голову.

Второй залп принес желанный результат.   Два попадания из четырех – это была серьезная удача.  Одна чернильница ударила в металлическую грудь – звонко разлетелись в стороны осколки.  В полутьме вечера чернильный орден после меткого броска был почти незаметен.   Зато второе попадание закончилось неожиданно тем, что чернильница, надломившись, зависла на носу бронзового героя. 

Мы расходились в задумчивости, убрав с земли осколки чернильниц.  Лишь одна из них висела недосягаемо высоко на красивом длинном носу, и струйка фиолетовых чернил медленно стекала по руке, держащей горн.

На следующее утро наш директор, как самый высокий мужчина в школе, а также по долгу службы, занимался юным бронзовым ленинцем.   Дело могло принять серьезный политический оборот, но, к счастью, при поддержке учителя по труду, державшего лестницу, и краснеющей зав. Уч. частью, которой была доверена талия нашего добрейшего директора, он дотянулся сначала до носа горниста, а потом уже с тряпкой до руки и груди, пораженных чернильной струей. 

Давно это было.  Заканчивался очередной год дракона. 

М.Ж.  ушел первым из класса – от раннего инфаркта. Н.М.  занялся политикой.  Р.К. уехал почему-то в Испанию на заработки.  Неизвестно, что стало с красавицей Н.З.

Ничего уже не сохранилось в нас от тех мечтаний, с которыми мы спешили прожить свою юность.

Скоро, наверно, и не останется никого из тех, кто сразил нашего металлического красавца двумя попаданиями из четырех.  А мне порой кажется, что веселая струйка фиолетовых чернил все бежит по его длинному носу.  И все так же, как тогда, радостна улыбка Н.З.

 

Posted in Рассказы | Leave a comment