Наброски романа, который не будет написан.

Наброски романа, который не будет написан.

 

Написав школьное сочинение о любви поэта, дворянина и дипломата Грибоедова к своей юной жене, я решил стать писателем.  На осторожные вопросы,о чем буду писать, я гордо отвечал, что пойду странствовать, а сюжеты сами найдут меня.  Главное, как я был убеждён, это уехать из нашего провинциального города и выбраться в широкий мир.

Когда-то в древности город наш был столицей небольшого воинственного государства, основанного племенами скотоводов.  Предания гласят, что вдохнув запах спелого винограда, падающего под копыта коней, воины и их женщины, дети и старики уже не смогли уйти от этих холмов и долин.  Весёлое солнце взбегало на небо, плоды виноградной лозы наливались тёплым соком.  Когда, как рассказывают историки, благодаря случайности  бывшие скотоводы познали счастливый путь вина, они принялись строить древний город.

О былой государственности помнят ныне разве лишь хранители краеведческого музея, основная работа которых состоит в борьбе с пылью и натирании полов.  Какое-то время наш город был центром большой провинции, но и это отличие – в далёком прошлом.  С той поры на центральной площади близ мэрии осталась колокольня и охраняющий её бронзовый всадник на усталом коне.

Позже наш город мог справедливо похвастать своей футбольной командой.  В дни ответственных матчей, всегда по воскресеньям, с утра в городе проходили ярмарки, где заключались большие и малые сделки, было много цветов, вина и музыки.  Сладко дышали медовые соты, по горкам спелой вишни стекали темные капли сока.  На ярко-оранжевых абрикосах спали осы.   На ярмарку и на футбол собирались многочисленные болельщики из соседних городков и сёл.

Наши жители теперь редко вспоминают о прошлом.  Дождливой зимой они ждут прихода весны, а летом, когда стоит сухая жара и на улицы слой за слоем ложатся спелые ягоды шелковицы, говорят о вине, политике, завидуют чужой удаче  и поражаются суетности мира.  И почти никогда не упоминают ту давнюю войну, которая унесла сына Мандельбаума из магазина «Мандельбаум и сын» и жизни многих наших горожан.  В тени старых лип и широколистных платанов дремлют собаки разных пород.  Мимо них проносятся дети на велосипедах.  Темнеет.  Громкие голоса скликают детей.  На ужин у нас часто едят блюда из кукурузной муки и рано ложатся спать.

Я был убеждён, что музе моей тесно в провинции.  Поэтому я действительно уехал и некоторое время ездил по стране, тратя деньги родителей и подрабатывая в разных газетах.  Много и старательно писал, чувствуя всегда, что магические сочетания слов и мыслей, способные открыть некие еще неописанные человеческие чувства, не приходят ко мне.  Мои сюжеты были скучны, вялы, и, как немощные старики, так же плохо стояли на ногах.

Шли годы.  Постепенно я смирился с тем немногим, чем наделил меня создатель.  Я осел в столице.  Вычитываю чужие переводы с немецкого и материалы на технические темы, специализируясь на строительстве спортивных сооружений и автодорог местного значения.  Попытки создать семью мне пока не удались.  Большая немецкая овчарка разделяет мои заботы уже шестой год.  Поскольку часть жизни я прожил, одержимый надеждами на свой талант, которые постепенно распростились со мной, мне кажется, что внутри я как сдутый воздушный шарик.  Просто об этом ещё не все знают.  Я сажусь на ковер рядом с моей собакой, заглядываю ей в глаза и у нас обоих наворачиваются слезы.

По счастью, думаю я, об этом никто не догадывается в моём родном городе, где, как и прежде, считают меня явлением в литературе, которому со временем поставят памятник наравне с другими известными поэтами и писателями в нашем центральном парке.  Быть может даже, я буду стоять неподалеку от памятника знаменитому поэту, назвавшему наш город «премерзким городишкой» к пущему восторгу современников.  Кто-то, быть может это старый сплетник Ремез, скучающий в своей гостинице, пустил слух, что я создаю роман-эпопею из жизни города?  Я не пытаюсь их переубедить.  Даже мой отец верит этой красивой небылице. А ведь никто не знает о происходящем в нашем городе лучше него.

Создатель! Пошли мне хоть раз встречу с музой.  Я бы так хотел описать моего отца-сапожника на рынке, который тридцать лет проработал в паре с отцом Михаила – самого богатого человека в городе, пока тот не заболел.  Их постоянное место, где всегда лежат разноцветные обрезки кожи и пахнет липким клеем, – справа у входа, рядом с рыбными рядами.  Когда отец говорит с клиентами, в его голосе звучит терпеливое высокомерие настоящего профессионала, но они возвращаются к нему вновь и вновь.  Ничто из того, что он считает важным не проходит мимо него, но он не переносит попыток приукрасить события и презирает сплетни.  Много раз я убеждался, как точны его наблюдения и сколь мудры его предсказания.  Во всём, кроме собственного сына! Я записывал его рассказы почти дословно, а он осторожно спрашивал: – Они тебе могут пригодиться, сынок? Ну, пусть тебе повезёт-.  И у меня сжималось сердце.

Из рассказов моего отца –Лист первый

            Однажды, приехав к родителям последолгого отсутствия, я заметил, что-то изменилось в привычном моему зрачку нагромождении домов, карабкающихся наверх к озеру.  Я не нашёл на месте высокий старый дом, что уже более полувека смотрел с горы вниз, в котором, сколько я себя помнил, жили родители Анны, а позже она сама.  Вместо него неожиданно встало типовое многоквартирное строение.  Когда я спросил маму о случившемся, она лишь махнула рукой и вытерла слезы:

– Вот папа придёт пусть он тебе и ответит, а то я только сильнее расстроюсь. –

Вечером того же дня, когда на улице стихли голоса прохожих, отец рассказал мне историю Анны и Михаила.  Как всегда вечером, он сухо кашлял и прихлёбывал горячее молоко из любимой кружки с синими полосами.  Чашка было очень горячей, но кожа на его ладонях затвердела и он не чувствовал жара глиняной поверхности.  Порою он останавливался, с удивлением заглядывал в уже пустую кружку, отставлял её в сторону.  Потом вновь брал её и медленно поворачивал в руках, осторожно скользя пальцами по эмали.

Не слишком доверяя себе, я записал обо всем происшедшем с его слов почти дословно.  Пожалуй, мой единственный вклад заключался в том, что я добавил немного общеизвестной информации.

Михаил

Начинал он с ремонтов домов.  Тогда он был строен, с редким сочетанием рыжих волос и тёмных бровей и ресниц.  У него большие кисти рук огромной силы.  Как уже упоминалось,  отец Михаила долгие годы работал с моим отцом на рынке.  Как у многих сапожников, вынужденных работать сидя, пригнувшись, у него сформировалась впалая грудь и, впоследствии, – болезнь легких.  Когда он скончался, сын поставил ему памятник в человеческий рост.

Михаил рано бросил школу и ушёл работать.  Нехватку образования он возмещал чтением.  Читал он много, с неожиданной страстью, словно прочитанное могло приблизить его к мечте, пришедшей к нему в детстве, когда он с отцом ездил однажды в столицу и видел, как готовится к отплытию огромный туристический теплоход. Тогда семи или восьми лет от роду он сказал себе, что когда-нибудь будет смотреть с берега на белый теплоход, носящий его имя.

Вскоре по возвращении с войны Михаил женился на девушке из соседнего города.  Когда у них родилась дочь, он уже сам строил и продавал дома.  Всю жизнь признававший только расчет наличными, он был должен деньги один лишь раз.  Успешно продав дом и быстро обернув капитал, он вернул деньги местному отделению столичного банка.  Позже, когда он уже начал скупать землю, старые дома под снос и выселять жильцов, он организовал банк, охотно дававший кредит на покупку домов в новых кварталах, которые строила его компания.  Затем он стал также торговать зерном и, благодаря удаче, умению просчитывать риск и невероятному трудолюбию, его дело всё росло.  Успех раздвигал всё шире пределы его желаний, хотя, как истинный уроженец нащих мест, он был очень предан своей семье.

Анна

            Всё время, пока он ходил с этажа на этаж по витым лестницам её дома с большими деревянными шарами на поворотах, а потом замерял сад и делал фотографии, она сидела за сторлом на кухне, где всегда занималась оплатой домашних счетов.  День был уже жаркий, но она не открывала окон, чтобы не видеть, как он осматривает дом снаружи.  По скрипу лестницы Анна знала, что он уже прошёл со второго на третий этаж, где ступени прогнулись в середине.  Потом он зачем-то вновь спустился на нижний этаж, где лестница глубоко вздыхала при каждом шаге.  Сейчас опять споткнётся, подумала она.

Она была в старом, но еще прочном лёгком платье с воротником, которое, как она верила, её успокаивает и придает силу духа, и сидела, положив руки, усеянные старческой кашкой, рядом с рекламными проспектами, разложенными по столу, но так, чтобы их не касаться.  Она носила обручальное кольцо, хотя не имела на него права, т.к. купила его себе сама, но это было уже так давно, что временами она забывала (или отказывалась помнить) о том, что никогда не была замужем и родила сына вне брака.

Несколько раз он заходил на кухню, задавал какие-то рутинные вопросы, и она отвечала, не задумываясь, негромким голосом, как всегда тщательно, немного педантично выговаривая слова.  Так же неторопливо она ответила ему на тот единственный вопрос, правдивого ответа на который знать ему было не положено.

Наконец он закончил осмотр и уже более уверенно сел к столу справа от неё.  На лбу и над верхней губой у него выступил пот.  Манжеты розовой рубашки торчали из рукавов пиджака.

– Очень волнуется мальчик.  Может это его первая большая страховка? Он наверно и не надеялся её продать в этом чужом для него городе, пока я его не вызвала.-  думала Анна.

Как уже говорилось, дом её стоял на вершине близ озера, а город наш каскадами нешироких улиц скатывался вниз до центральной площади и далее , уже по новым магистралям, спешил дальше к старому стадиону.  Дом когда-то купил прадед Анны, разбогатевший на организованных им станциях обслуживания транспортных потоков.  Затем он увеличил свое богатство, удачно вложив деньги в быстро растущем молодом городе на противоположном берегу нашей реки Пинеги, в котором много позже суждено было работать Анне.  Отойдя от дел, прадед поднял дом еще на три этажа, чтобы, как он говорил, лучше видеть небо и его отражение в озере.

В детстве дом казался ей очень высоким.  Ступени лестницы на нижнем этаже еще не вздыхали, когда она торопилась наверх в свою комнату или в комнату родителей.  Впервые Анна услышала это глубокий вздох, когда уже жила и работала в соседнем городе, и в свой первый отпуск приехала домой, ещё не зная, что несёт в себе другую жизнь.

Урожай винограда в этот год выдался удивительный.  Запах теплого виноградного сока, казалось, и днём и ночью висел над долинами.  В государственной организации, в которой Анне предстояло работать всю жизнь до пенсии, молодым работникам предложили отправиться на месяц на сбор урожая.  К ним присоединились несколько групп из соседних мест, которых не смутили простые условия их жизни: палатки стояли неподалеку от бесконечных рядов виноградной лозы каберне и немного подальше -тёмного муската.

Отец её будущего сына был болтлив и весел.  На подбородке у него была ямочка и пышная черная борода раздваивалась.  Он смешил её рассказами о том, что делает солнце, заходя за гору, а она лежала, прикрыв глаза, на одеяле, которое сама приносила почти каждый вечер и расстилала между рядов винограда.  Она всегда выбирала те участки, где бригада их должна была работать на следующий день.  И, когда приходил этот новый день, ей казалось, что там где она срезает и укладывает в ящики спелые тёмные кисти, ещё слышен с вечера их голоса после любовных ласк.

Закатное солнце освещало её живот и грудь.  Позже к ярко-красному примешивался цвет вишневого сока и к любовникам приходили быстрые южные сумерки.  Они сидели и смотрели на запад, где небо становилось жёлто-зелёным; потом наступала ночь и над ними повисали крупные чистые звезды.  Земля быстро остывала.  Ей было радостно.  Она была совершенно поглощена открывшимся в ней чувствам и каждый день был удивительнее дня ушедшего, который она уже почти не помнила.  Всё громче трещали сверчки и цикады и казалось в такие минуты, что земля и все, кто живёт на ней со своими радостями и печалями в одно время с ними, так же молоды, как они.  От этого пространство ночи и звёзд уже не было пугающим, но виделось более близким, в чем-то сродни им, сидевшим, обнявшись на одеяле.

Месяц оказался вдруг очень коротким.  В последний день Анна сидела в поезде, смеясь его прощальной шутке и думала, что они, конечно, скоро опять увидятся.

Своего сына она носила и родила легко.  Она утверждала, будто дитя, рожд|енное в грехе, легче носить, да оно и само торопится на Божий свет, чтобы скорее убедиться, что вовсе ничем не отличается от законнорожденных.  Когда сыну было три года, Анна попыталась найти его отца, но поиск не удался.  Немногочисленные общие знакомые потеряли его след.

Ее родители, будучи нрава не слишком строгого (они и поженились, когда Анне уже пора было идти в школу), полюбили внука, который был шаловлив, кудряв и легко смеялся любому пустяку.  Он проводил у них в старом доме все больше времени, а Анна приезжала каждую субботу автобусом в три сорок.  Дважды она пыталась устроить свою жизнь, но сын не принял ее избранников и она уже со временем свыклась со своим женским одиночеством, которое так огорчало ее родителей.

Приезжая домой, Анна с сыном часто гуляли возле озера и он все радовался, что их дом самый большой и самый красивый.  В субботу вечером она часто ездила в гости к Мандельбауму, с которым дружила с детства, и, пока были живы его жена и сын, они обычно играли в карты.

Сын закончил институт и уехал из нашего провинциального города.  Вскоре он женился, но невестка и Анна невзлюбили друг друга той иррациональной женской неприязнью, для которой не нужны основания, и она может длиться целую жизнь.  Невестка считала Анну скупой и богатой, Анна была убеждена, что сын полностью попал под влияние жены и поэтому приезжает к ней показать внучку все реже.

Отработав положенный для ранней пенсии срок, Анна вернулась в свой дом.  Теперь он уже не казался высоким, хотя она заняла любимый ею с детства верхний этаж.  Комнаты родителей опустели.  Сначала не стало отца, который ушел во сне, а через месяц ровно за ним вослед поспешила и мать Анны.  За неделю до этого прошел сильный быстрый дождь.  Возле водосточных желобов еще по старинке стояли бочки для сбора воды.  Анна осторожно мыла матери волосы дождевой водой, как та любила, а потом мать дремала, окутав голову большим полотенцем с бахромой.

– Мама вдруг стала совсем маленькая, вся из тонких косточек, – думала Анна. – С трудом поднимает веки, и еле ходит по этажу.  Ей уже не подняться по лестнице. –

Родителей не стало, но вещи остались аккуратно, как они любили, висеть в шкафах в их комнате.  И от полотенец и простыней, лежавших в стенном шкафу на третьей полке, всё так же пахло лавандой.  В одной из комнат на верхнем этаже Анна развесила фотографии сына в детстве, затем в его школьные и институтские годы.  Меньше всего было его фотографий с внучкой.

Мандельбаум уговорил её пустить жильцов на нижние этажи.  Большая часть их работала на проектах компании Михаила.  Постепенно старый дом стал приносить хороший доход и, хотя расходы на сына росли, Анна уже откладывала деньги сначала в отделении одного из столичных банков, а позже и в банке Михаила.

Месячный взнос за страховку оказался больше, чем Анна предполагала.  Агент назвал цифру сначала быстро, как бы вскользь, а, когда она переспросила, всё таким ровным неспешным голосом, не двигаясь из-за стола, где сидела уже второй час, он повторил сумму и замер, опасаясь видно, что она откажет ему.  Но Анна помнила, что ей нужно будет вносить этот взнос лишь два – от силы три месяца, чтобы этот страховой полис на имя сына, взятый в дополнение к стандартному, полностью вступил в силу.

Раньше Анна очень любила путешествовать, главным образом, по Европе.  Азиатских стран она как-то побаивалась. Она тщательно готовилась к каждой поездке, выписывая в тетрадь названия улиц, местных обычаев, имена людей, оставивших по себе злую или добрую память.  Она проверяла информацию по нескольким источникам и огорчалась, если в поездке обнаруживались расхождения с её записями. Пристрастившись к книгам о чужих краях, Анна стала иногда читать романы, хотя предпочитала несложные сюжеты на любовные темы.

В последние годы денег оставалось меньше, так как сын начал в столице какое-то не слишком понятное ей деловое предприятие и просил денег всё чаще.  Каждый раз, когда он звонил и говорил бодрым голосом: – Мамуля!-, она уже угадывала цель звонка.  Год назад потребовалась сразу крупная сумма, и она взяла заём в банке, которым владел Михаил, под залог дома, потому что других ценностей у неё не было.  Мучилась Анна, не спала ночами.  Опасалась беззаботности сына и страстной любви к деньгам невестки.  Как умел, отговаривал её Мандельбаум.  Чувствовала Анна- прав её друг и нельзя связывать себя большими обязательствами.  Но не смогла сыну отказать, потому что всю жизнь чувствовала перед ним вину, и смолчала.  Когда она пришла в банк за чеком, Михаил предложил купить её дом.

По воскресеньям Анна одевала своё любимое зелёное платье с красивой отделкой или более новый синий костюм с кружевной блузкой и спускалась вниз до кафе предприимчивой Петры- дамы с короткими волосами и широкими плечами, говорившей всему городу, кроме адвоката, «ты».  Анна проходила мимо консерватории, мимо дома Ниты, спасающейся от болезни ежедневным мучительным бегом.  В жаркие дни она открывала элегантный белый с черным зонтик, купленный в лучшие времена в Лондоне.

Когда займу исполнилось шесть месяцев, Михаил нашёл её за столиком с чашкой кофе со сливками, которое она позволяла себе раз в неделю.  Не дожидаясь приглашения, он сел за столик и сразу повторил предложение продать ему дом.

– Анна, зачем вам такой большой дом? Да и с жильцами столько хлопот.  Поехали бы к сыну в столицу. –

Давно она знала за собою свойство в минуты испуга улыбаться старательной невесёлой улыбкой.  Она смотрела на его тонкие губы, быстро выговаривавшие слова, казавшиеся ей невероятно жестокими, на массивное уже тело на коротких ногах, на его светлые холодные глаза.

– Продайте мне, вам его всё равно не удержать.

– Ты ведь самый богатый у нас, Миша? Я ничего продавать не собиралась, что это ты вдруг?

– Анна, да вы и половины моих дел не знаете!!

Вот сейчас, когда он говорит о своих деньгах, он искренен, думала Анна:  в глазах огонь, щеки вздрагивают, словно каждая наконец зажила своей жизнью.

– Я хорошие деньги дам, больше меня вам никто не даст.

– Ну а если ты такой богатый, зачем тебе именно мой дом?

Быть может он услышал насмешку в её словах, но не стал отвечать.  Хотя скорее в её голосе отразилась тревога осознаваемой опасности и чувство гнева от понимания своей беззащитности.  (Но уже прислушивалась к разговору любопытная хозяйка кафе, от которой я и узнал подробности их беседы.  Надо ли говорить, что Петра не упустила ни слова?)  Видимо, он давно уже не встречал сопротивления своим желаниям, подкреплённым растущим богатством.  После намеренной паузы Михаил добавил, медленно выговаривая слова, чтобы угроза была более значимой:

– Я очень советую подумать.  Я ведь не шучу с вами, Анна. И обычно добиваюсь, чего хочу.–

В кафе зашли две молодые пары, громко обсуждая будущую поездку к морю, что дало ему возможность полностью овладеть собой.  Он встал из-за стола, широко улыбнулся и добавил:

– У нас ведь с вами небольшой заем.  Если будут любые вопросы, прошу сразу ко мне.  Всегда рад помочь. –

Через неделю после этого разговора Анна получила письменное предложение продать дом, на которое она не ответила.

В нашем городе живут скучно: круги по воде быстро расходятся в небольшом пруду.  Михаил уже открыто говорил, что покупает её дом, и Анну спрашивали, куда она решила переехать.  Известный скупостью хозяин гостиницы Ремез даже называл точную сумму сделки, а владелец ресторана Макс утверждал, что знает и дату продажи.  Он поглаживал седеющую эспаньолку и загадочно щурился.

Мандельбаум, который действительно знал обо всём происходящем в городе, как-то заметил: – Будь осторожна с ним.  Человек он решительный , опасный-.  Они сидели вдвоем у входа в  магазин Мандельбаума и смотрели на отражение закатного солнца в окнах домов на горе.  Её дом был выше других и ярче был огонь от солнечных лучей.

Анна знала его всю жизнь, но даже ему она не смогла бы обьяснить, почему самая мысль о продаже дома, где жили четыре поколения её семьи, дома, оставшегося единственной истинной ценностью, которой она владела безраздельно, была для неё невозможна и мучительна.  Когда она думала об этом неожиданном нападении чужой алчной воли на устоявшееся равновесие её бытия, Анна чувствовала, как её переполняют ненависть и яростный протест.

За многие годы она привыкла к сдержанности, к скрытной гордости, воспитанных одиночеством.  Ведь даже к врачам с обычными возрастными недугами она ездила в столицу, где её никто не знал.  Местные врачи, что лечили когда-то её семью, уже умерли или отошли от дел, а к новым она не хотела идти, чтобы не сталкиваться с ними потом на улице.  Быть может это была та же гордость, которая не позволила ей искать отца своего сына после той единственной попытки.  Поэтому Анна сама поражалась силе страсти, туманящей её рассудок и здравый смысл, к которому взывал её друг.

Так в оживлении сплетен, скользящих по городу, прошло немного времени.  Анна начала уже успокаиваться, когда от неё в течение двух=трёх недель съехали жильцы, доход от которых давал её возможность платить банку.  Как выяснилось, все они переехали в многоквартирный дом, недавно построенный Михаилом в северной части города в новом квартале, где им были предложены льготная арендная плата и денежная премия.

Юноша закончил наконец подготовку документов.  Он передавал их Анне на подпись, держа каждую страницу обеими руками.  Видимо, он весь до кончиков пальцев обливался потом от волнения, поэтому на некоторых листах оставались влажные пятна.

Она тогда позвонила сыну.  Наверно, впервые в жизни Анна попросила его о помощи, но разговор не получился.  Услышав, что речь идёт о деньгах, сын сразу же отказал:

– Ну, мамуля, ты пойми, у меня сложное время.  Сейчас нужно вкладывать в дело.  У меня совсем нет свободных денег.  Ты уж сама как-нибудь, ладно? А я тебе позвоню попозже. –

Она винила себя, что не сумела объяснить, насколько безнадёжно её положение, с тем не знающим предела стремлением матери простить своему дитя, которое сорок лет назад жило в ней, двигалось в её животе и с кровью и слизью покинуло её тело, чтобы быть уже отдельной жизнью, оставаясь навсегда связанным с нею в её сердце.  Анна винила себя, что не дала сыну отца, и он остался мужчиной лишь наполовину.  Или менее того, думала она.

Наконец агент ушёл с чувством победы над серьёзным противником.  В доме было непривычно тихо теперь, когды выехала последняя семья.  Этим Михаил уже предложил возможность жизни первые шесть месяцев без арендной платы  и они не удержались от соблазна, хотя и прожили у Анны несколько лет.

– Теперь уже совсем недолго, – говорила она себе.    Стояли жаркие сухие дни, но ей было всё время холодно.  Каждое утро она начинала с уборки дома, делая это медленно, основательно, продолжая вести с домом неторопливые беседы, в которых он представлялся ей ребёнком, испуганным чужими людьми.  Анна ласково успокаивала, повторяя, что он не достанется этим людям.  Дом без жильцов был огромным и пустым.  В комнатах оставались ещё следы чужих жизней: старая одежда, грязная посуда, журнальные вырезки, налепленные на стены.  На втором этаже стоял сломанный стул, широко раздвинув ноги для устойчивости.  Стул стоял у входа в квартиру, словно напоминая, что он здесь жил и будет жить и дальше.  Может и вообще всех переживёт.   Заканчивая уборку очередного этажа к вечеру, утром она вновь принималась вытирать пыль и мыть полы.

Она перестала спускаться в кафе.  Часто приходил Мандельбаум.  Предлагал жить у него и уговаривал Анну сдаться и пойти к Михаилу.  Она внимательно слушала, соглашалась с его доводами, обещала еще подумать, зная , что никогда не согласится пойти на поклон к победителю.  Как только за её другом закрывалась дверь, Анна возобновляла уборку.  Время замерло для неё.

Пока банковские служащие описывали имущество, Анна как обычно сидела за столом на кухне.  Она была вежлива с ними, ведь каждого из них она знала всю их жизнь.  В начале им было неловко перед нею, но потом они втянулись в свою работу, быстрее, уже без стеснения ходили из комнаты в клмнату, не прислущивая сь к яростному скрипу старых витых лестниц.  Анна поймала себя на том, что шепчет:

– Ну, еще совсем немножко.  Уж потерпите как-нибудь. – Это показалось ей первым признаком безумия.

За несколько дней до того, как ей суждено было оставить свой дом новым владельцам, пришёл Михаил.  До последнего ждал он, что попросит Анна о снисхождении.  Но не дождался.

Уговаривал он её принять деньги.  Впрочем, не слишком большую сумму, чтобы не омрачать свою радость от того, какой малой ценой ему достаётся этот замечательный старый дом, расположенный близ озера, где с одного балкона можно было любоваться восходом, а с другого – закатом и лежащим внизу городом.  Предлагал он Анне дать машину, чтобы отвезти к сыну в столицу:

– Ведь я же знаю вас всю жизнь, Анна, возьмите у меня хоть-что нибудь.  Ну так уж всё получилось, но, если хотите, я вам сдам любую квартиру в моих домах. –

Она слушала его и продолжала терпеливо улыбаться ровными белыми зубами, а Михаил сомневался, слышит ли она его.  Анна же в это время думала, как хорошо, что она любит высокие воротнички стоечкой и потому не видно, как бьётся жилка у неё на шее.  Человеческие существа, видимо, не знают границ своей способности чинить зло другим, однако возможность осознать в полной мере свою беду имеет предел, которого достигла Анна.  Поэтому она молчала и, когда Михаил ушёл, раздосадованный оттого, что, как ему казалось, его порыв был искренним, она с облегчением закрыла за ним дверь.

Через два дня Анна открыла эту дверь в последний раз, когда, ни с кем не прощаясь, рано утром она спустилась к троллейбусной остановке, справедливо ожидая, что пассажиров еще не будет.  День ожидался жаркий. По улицам медленно катилась старая поливальная машина, оставляя после себя небольшие мокрые пузыри в песке там, где из бака сочилась вода на улицу.  Пробежал по своим делам легкий ветер, повлёк за собой несколько сухих листьев, но они ему быстро наскучили и он разбросал их небрежно по брусчатой мостовой.

Привыкнув за многие годы работы в одной организации к успокаивающему ритму монотонности, Анна медленно уходила от своей прошлой жизни шаг за шагом.   Наверно во все времена примерно в равных долях смешиваются в людях добро и злоба.  Быть может даже, что количество радости и бед, жадности, грехов, любви и покаяния не меняется от века к веку.  Всё лишь зависит от того, что мы способны различить в праздничные или скорбные минуты.   Весь огромный мир, что в юности казался ей таким молодым, сжался вокруг неё тесным кольцом, и она чувствовала себя старой, почти побеждённой, оставленной всеми женщиной, которая более всего боится повернуть свой взгляд вспять.

Её увидел Илан, наш хромой полицейский, в прошлом известный футболист.  Он остановился, вышел из машины и открыл для Анны переднюю дверь.  К некоторому его удивлению, она села на заднее сидение и поставила вперед лишь дорожную сумку, с которой когда-то ездила путешествовать.  Оба молчали.

В зеркальце заднего обзора она увидела, как на горе мелькнуло раз и другой яркое красное пятно.  Потом дорога повернула к автобусной станции, находившейся на выезде из города, откуда гора уже не бы ла видна.

Дом выгорел почти до фундамента, так яростен был огонь.  Михаил быстро принялся строить заново.   К тому моменту, когда стал подниматься второй этаж, жену Михаила начал преследовать повторяющийся сон, после которого она просыпалась с болями в груди.  По её рассказам, виделось ей, что идет по пыльной дороге ей навстречу молодой ещё мужчина с небольшим шрамом на щеке и с сигаретой в углу рта.  Подходит, жестом останавливает её.  Указательным пальцем с обломанным ногтем почти касается её груди и говорит, почему-то не открывая рта:

– Не твоя это земля, не по тебе наследие мое -.

Когда поднялся четвёртый этаж, Михаил сдался и согласился на уговоры жены.  Он, конечно, любил удачные финансовые комбинации,  но, будучи все же сыном нашего провинциального города, незаметного на карте мира, он очень любил свою семью.  Дом он продал.  Новые его владельцы – крупная компания из столицы – перестроили дом и стал он безликим вместилищем чужих семей, платящих аренду.

Илан никогда не рассказывал о том утре, когда он вёз Анну на автобусную станцию, и в его машине пахло бензином сильнее обыкновенного.

            Представители страховой компании долго искали Анну, чтобы узнать о возможных причинах пожара, но пока ещё не нашли.  Они опрашивали наших горожан, но безуспешно.  Ремез проговорился о давней дружбе Анны с Мандельбаумом, но тот вежливо отказался делиться какой-либо информацией.

Сын и невестка судятся со страховой компанией.  Все в городе убеждены, что Мандельбаум знает, где находится Анна. и ждут, что будет дальше.   Подожду и я.

На этом заканчивается лист первый.

 

 

Advertisements

About paultov

Я живу в США уже более четверти века – первые четыре в Нью-Йорке, остальные в Сан Франциско. По- следние двенадцать лет преподаю финансы и экономику в университетах США и в Европе в режиме онлайн. То, что писал когда-то очень давно, мною забылось. Тем немногим, что написал, и тем, что, надеюсь, еще напишу, я обязан моей жене – моему строгому критику, редактору, ревнителю чистого русского языка и моему другу -известному публицисту.
This entry was posted in Рассказы. Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s