Из детства

Из детства
А стоит ли вообще его вспоминать? Ведь мы так торопились с ним расстаться: мы так хотели стать взрослыми, забыв, что будущее наше создаётся в детстве. Там его примеряют на нас и отдают в дальнейшую работу матушке судьбе. Лишь в конце, когда слабеет уже связь с реальностью, картинки детства возвращаются, чтобы вместе c нами уйти за порог той единственной дозволенной всем жизни…
——
Сейчас, когда я достиг того возраста, который ему не суждено было пережить, я понимаю, насколько скучна была ему наша размеренная жизнь с заботами о картошке и дровах, что нужно было завезти в подвал нашей городской квартиры на зиму, с мамиными тревогами из-за моих детских болезней и необходимостью общаться с коллегами-преподавателями из университета. Правда читать лекции он любил и лектором был блистательным. Бывшие студенты вышли со временем в большие начальники. Его узнавали на улице многочисленные друзья и враги.
Бывают люди, не созданные для семьи. Слишком заняты они поиском новых впечатлений, помогающих увидеть себя в каком-либо необычном, но бесконечно привлекательном свете. Тесен был ему наш провинциальный город с его узкими улицами, домами из серого камня и затяжными дождями. На главном проспекте стоял памятник поэту соседней страны. По воскресеньям мимо памятника прогуливались парочки и семьи. Пожилые люди вспоминали прошлое, молодые мечтали об отъезде в любой столичный город.
Непрестанным бегством от скуки он заполнял свои дни, а случалось, и ночи. Невысок был ростом, красив необычайно своим чувственным лицом и легким сухим телом. От природы одарён он был тягой к женской ласке, потребностью блистать и восхищать. По городу о нем ходили легенды, он и впрямь поражал своим искусством обольщения. Правда, в силу служения этому искусству из дому вдруг исчезали в неизвестном направлении отдельные драгоценности из маминого наследства.
Мама была его третьей женой и, как я понимаю теперь, любила его до последнего своего часа, вопреки себе. Она прощала ему всё, о чем знала или догадывалась. Не сразу, но простила, видимо, и ту зиму, которую мы встретили без отопления по его забывчивости, и я всерьез заболел. Болел я долго, основательно, а потом на лето меня отправили к бабушке отогреваться у моря.
Однажды мне удалось увязаться за ним на каток. Упав раза три, я вцепился в надежность барьера и стал искать его глазами. В середине круга он парил надо льдом, выписывая вновь и вновь сказочной легкости и сложности фигуры. Многие из катающихся остановились и смотрели на него, а он взлетал и уходил прочь от зрителей в закатное небо, и было видно, как любит он красоту своих движений и сколь неохотно возвращается на изрезанный другими лед.
Наверное, он заметил мои падения, потому что домой мы шли молча. Он смазал темную кожу ботинок, стер крошки льда с тонких лезвий коньков и спрятал их. Более на каток он меня не приглашал никогда.
К тому времени, когда я уже заканчивал учёбу в университете, он наконец вырвался в столичный город и совместная жизнь нашей семьи как-то сразу закончилась. Однако, когда его могущественные враги, понимая, что он уже недосягаем, подстроили неприятность мне, отец прилетел в город, поднял все связи, собранные за двадцать лет, и его врагам пришлось отступиться от меня.
Позже он как-то исчез из моей жизни и многие годы я не слышал о нем. Потом вдруг появился с новой женой, красивой, неумной и заботливой. Был полон планов путешествий, выступлений, новых книг, но вскоре его не стало. Умер он от неожиданной болезни – единственный, кажется, случай в истории европейской страны, где он тогда жил, и потому попавший на страницы местных газет.
——
Мама рассказывала, что я всегда спал на левом боку. Но это было до того, как бабушка мне объяснила, что слева у людей сердце, оно все время работает и ему нельзя мешать. Поэтому лучше спать на другом боку, чтобы на сердце не наваливаться.
Я решил послушать, не мешает ли ему что-нибудь. Было лето, я гостил у бабушки. Мы с ней сидели на веранде рядом с большим жасмином. С моря задувал теплый ветер. Бабушка открыла книгу с изображением мельницы на обложке. Я посидел немного, а потом согнул шею, чтобы дотянуться ухом до груди, но сразу шумно засопел и ничего не услышал. Это у меня в носу и в горле что-то застряло еще с позапрошлой зимы, когда я долго болел. Бабушка перестала читать и стала смотреть на меня. Потом поцеловала и ушла в дом, потому что к ней пришла очередная ученица. Бабушка раньше преподавала в консерватории, а сейчас давала частные уроки.
В гостиной, где они занимались, стоял огромный черный рояль, и на нём лежали стопки нот. Летом солнце сильно нагревало комнату даже сквозь плотные двойные портьеры. Однажды пополудни, вернувшись с пляжа, я забрался на рояль и уснул. Когда во сне я повернулся, теплая пыль от нот попала мне в нос. Я стал чихать, проснулся и пошел искать бабушку.
… Она придвинула стул к высокому стенному шкафу в спальне. Я забрался на него и достал с верхней полки дамскую сумку с золотым замком. Возле замка кожа уже сильно потрескалась. Бабушка положила внутрь деньги и аккуратно закрыла сумку. Как-то раз уже в другое лето я видел, как она вынула пачки денег, передала их папе, а потом резко и громко защелкнула замок.
——
В первый раз один я полетел к бабушке в конце мая. Третий год подряд я проводил всё лето у неё и старательно лечился солнцем и морской водой. Мама была занята на работе. Папа привез меня в аэропорт, договорился со стюардессой и сразу уехал в университет принимать экзамены. Тогда до бабушки надо было долго лететь. Самолет был небольшой – это даже я понимал – и ему положено часто садиться отдохнуть.
Утро было холодное, с дождём. Я сидел на чемоданах других пассажиров и смотрел на крыло самолета, мокрое и какое-то грустное. Я подумал, что в такой хмурый день самолёт не захочет лететь. Но потом появились два пилота, вернулась та стюардесса, которая посадила меня на чемоданы, и я понял, что, наверно, все-таки полетим. Один пилот – тот, что молодой, с тонкими губами в щёлочку – откусил от конфеты, а остаток аккуратно положил в зелёную обертку. Потом он посмотрел на меня, скривил рот и ушёл в кабину для пилотов. А ведь ел мою любимую конфету с орехами! Видно, я ему чем-то не понравился. А другой пилот с седыми усами снял фуражку, и я увидел, что голова у него совсем лысая. Он остановился возле меня и очень серьёзно спросил, помогу ли я ему вести самолет. Я честно ответил, что не умею, но постараюсь.
Пока пассажиры рассаживались в креслах, за окнами продолжался дождь и я заснул, потому что встал очень рано. А когда проснулся, мы уже летели над длинным облаком и один из чемоданов больно бил меня по ноге. Потом опять стали видны дома, деревья и редкие машины на дорогах. Но тут крыло самолёта вдруг зашевелилось, часть его согнулась и мотор заработал громче. Я решил, что самолёт сам не знает, чего хочет, но он ещё подумал, встрепенулся и начал спускаться.
Все вышли и расположились на тёплой траве вокруг самолёта. Одной толстой женщине в красном платье стало плохо и её куда-то увели. Может, если бы она одела платье другого цвета, ей было бы легче лететь? Мама дала мне еду в дорогу, но есть я не стал. Я ходил и разглядывал наш самолёт. Солнце висело прямо над нами и отражалось в блестящих крыльях. Колёса самолёта были большие и грязные от травы, и к одному из них прилип жёлтый цветок.
Немного в стороне от других пассажиров сидел мужчина в белой шляпе и быстро ел крутые яйца, которые подавала ему женщина. Каждое яйцо она вынимала из банки и держала двумя пальцами, как карамельку. Она смотрела на мужчину в шляпе и так радовалась, словно он ей рассказывал что-то весёлое. А он не мог ничего ей сказать, потому что у него рот был все время полным.
Я смотрел на эту пару и вдруг понял, что до мамы с папой мне далеко, да и до бабушки я еще не долетел. Я вспомнил, как иногда в конце недели мы с папой ходили в парикмахерскую на углу нашей улицы, где парикмахер называл его «господин профессор». Потом мы покупали молоко и медленно шли домой, давая маме возможность приготовить завтрак. Папа пил молоко очень аккуратно, а я быстро обрастал молочными усами. Мне стало очень грустно. Но тут ко мне подошла стюардесса в красивой голубой форме:
– Ну-ка покажись. Во время посадки я толком не разглядела: что за сын у твоего отца?-
Она мне не очень понравилась. У неё нос был какой-то треугольный, и она все время улыбалась, будто долго искала меня и вот, наконец, нашла.
Я ей рассказал, что совсем не боюсь лететь один. И что бабушка меня уже ждёт, и в доме, наверно, пахнет тортом со взбитыми сливками и клубничным вареньем. Я еще подумал, что бабушке лучше отменить сегодня учеников. Ведь, когда такие запахи, они будут нажимать не те клавиши, бабушка будет сердиться на своих учеников, хотя они и не виноваты, что торт такой вкусный. Но этого я стюардессе не сказал.
А потом мы с бабушкой пройдем по саду, и она мне покажет новые цветы, которые она посадила рядом с длинными рядами роз. И ещё мы вместе посмотрим на моё дерево. Когда я уезжал, оно было как травинка, потому что, если посадить яблочные косточки, большое дерево сразу не поднимается из земли: нужно терпение. Но мне очень хотелось посмотреть , как оно подросло с прошлого лета. Позже в этот длинный первый день, когда уйдёт жара и начнёт темнеть, я буду поливать сад из шланга высокой струёй, чтобы напоить все цветы и старую вишню в дальнем углу, с которой через пять лет я упаду и сломаю руку, и даже большой жасмин у самой веранды. Вечером это жасмин так сильно и сладко пахнет, что я его побаиваюсь.
Пока я рассказывал, самолёт собрался взлетать, и мы вернулись на свои места. Мы летели недолго и уже стали спускаться, а я всё ждал, дадут ли мне поводить самолёт, но так и не дождался. Наверно, пилот без меня справился.Когда я вышел из кабины, стюардесса взяла меня за руку, но я увидел неподалеку бабушку и побежал к ней. Рядом приземлился другой самолет. От его винтов подул ветер, растрепал бабушке волосы и получилась красивая белая корона. Мы сразу крепко обнялись, поцеловались, и тут для меня и началось лето.
——
Дерева моего я не нашёл в саду. Его зачем-то выдернул из земли папа в свой последний приезд. Я так и не понял, чем оно могло ему помешать? Оно ведь из уже съеденного один раз яблока! Быть может, яблоку захотелось, чтобы о нём помнили? Поэтому из его косточек пробился первый росток, затем образовался бы маленький листик, и вдвоём они стали бы карабкаться к небу.
Ну и ладно, решил я, будут ещё косточки – опять посажу, но уже в дальнем углу сада, чтобы яблоню не заметили.
——
Когда к осени я вернулся домой от бабушки, пошли холодные дожди. Я быстро заболел и сидел дома, пока с меня не сошёл весь загар.
——
Утро. Мы пришли на приём к знаменитому, как говорил папа, доктору Базиляку. Мне попался неудобный стул. Я стал ходить по коридору и смотреть на маму. Когда она волнуется, у неё на щеках появляются два красных пятна, как будто ей налепили шкурки помидора. Я хотел маме сказать что-нибудь хорошее, но в этот момент пришёл доктор. Такой невысокий, плотный, глаза серые, внимательные, и он мне в общем сразу понравился. Я даже бояться перестал. Пальцы у него длинные, руки тёплые. Повертел он мою голову, посмотрел горло и говорит:
– Пойдём-ка со мной, мне тебя надо обследовать.
– А зачем? – спрашиваю.
– Хочу понять, нужна ли тебе операция.
Вот идёт мы по коридору, с ним все здороваются: наверно, и правда – знаменитый. И мне это очень нравится. Мы зашли за одну стеклянную дверь, потом за другую – а что дальше было, я плохо помню.
Я сижу у кого-то на коленях, держу в руках тарелку из белого металла, полную густой тёмной крови и ору, не переставая. Из горла у меня торчат ножницы и немного покачиваются, может быть, от моего крика? Мне не очень больно, но непривычно – с ножницами, и я всё думаю, что, если у них такое обследование, какой же будет сама операция? Эта мысль меня пугает, и я ору ещё громче. И еще я думаю, слышит ли меня мама?
——
Наверно я покричал, устал и сразу уснул. А когда проснулся, за окнами палаты уже был вечер. Мама сидела у кровати, но лицо у неё было грустное. Не знаю, думала она обо мне или о чём другом. Я хотел её позвать, но говорить ещё не мог – горло болело там, где раньше торчали ножницы. Поэтому я просто лежал и смотрел на неё. Она очень красивая, даже когда просто сидит, склонив голову к плечу, или отводит волосы от глаз.
Утром я проснулся и сразу встал – надоело мне лежать. Нас оказалось семеро детей в палате, почти все после такой же операции, как моя. Только один мальчик с чем-то другим, но он в постели лежал и возле него всё время сидели родители. А сам он такой бледный был, будто в нём красной крови мало. Может поэтому к вечеру его куда-то перевезли лечить дальше. И родители его тоже ушли. Мама держала серый свитер с узором и грустного медведя. И всё время плакала. А отец повернулся, выходя из палаты, посмотрел на нас, но ничего не сказал. Халат на нём был слишком короткий, с тёмным пятном на спине. Так я не узнал, как звали этого бледного мальчика.
Пока я со всеми детьми перезнакомился, пришла мама и принесла мне яблоки, большую конфету и мороженое. К другим детям тоже пришли гости, а к одному мальчику никто не пришёл, но я это понял только к вечеру, когда уже всё съел, и мама ушла домой. Он был меньше меня, с большими ушами, и ему, наверно, было холодно, потому что он всё ходил по палате, натянув на себя одеяло, и ни с кем не играл. Одеяло путалось у него в ногах, он часто падал и сразу вставал. А потом тихо так заплакал, лёг на кровать и укрылся с головой. У меня ещё осталось одно маленькое яблоко с сухим хвостиком: я думал, что все уже съел, как вдруг это яблоко выкатилось из тумбочки. Я обрадовался и понёс ему, чтобы он не плакал.
– Я тебе яблоко принёс.-
А он так тихо-тихо:
– Не люблю я яблоки.
– А зачем плачешь?
– Горло болит.
– А хочешь, я тебе сказку расскажу?-
Он помолчал, вынырнул из-под одеяла и посмотрел на меня. Потом кивнул очень серьёзно и даже рот приоткрыл. У него трёх зубов нет впереди, а у меня только двух. Я языком пощупал: нет, остальные на месте.
Я люблю сказки рассказывать. Ещё с той поры, когда мама меня часто кормила тушёной морковкой, а я её не люблю. Ну, просто смотреть на неё не могу. А мама, зная это, всегда говорила: «Пока не поешь, не встанешь из-за стола». Сижу я как-то над тарелкой и думаю, что может папа придёт и меня выручит, если у него хорошее настроение?
Вот время идёт, да никто не приходит. Морковка совсем остыла, кучками лежит на тарелке, и я её слезами поливаю. Поплакал немного и решил себе сказки рассказывать. Сначала те, которые я помнил, а потом свои стал придумывать. Что вот сижу я за столом, накрытым скатертью-самобранкой, и какие мне блюда не нравятся, только подумаю о них плохо – они сразу исчезают. И так я увлёкся, что про свою тарелку вовсе забыл. Мама услышала мой голос, подошла к двери на кухню и слушает. Вот так я и начал сказки придумывать.
Сел я возле него на кровать, вспомнил вкус той морковки, на которую поплакал, и рассказал про ковер-самолёт, что может к звёздам дальним поднять и на землю вернуться. Края этого ковра в полёте загибаются вверх и защищают от ветра. А можно и просто вокруг света отправиться. Посмотреть на корабли в море и старинные замки, на поляны, где проходят на водопой слоны с ушами, как лопухи, и леса, в которых по земле спешат куда-то рыжие муравьи. А можно полететь и спрятаться на высокую гору. И не откликаться, когда взрослые будут звать – пусть поволнуются. Он плакать перестал и спросил, можно ли ещё кого-нибудь взять с собой. Я кивнул, а он залез под одеяло и сказал, что подумает, с кем ему хочется полетать.
Так наш день и закончился. Да нет, не получилось. Ночью один малыш громко заплакал. Ему дома на ночь всегда читали сказки и тогда к нему не приходили страшные сны, а сам он читать ещё не умел. Ему я начал рассказывать про деревянного хвастливого мальчишку, но он почти сразу уснул. И тут день уже и вправду закончился.
——
А на следующий день случилось чудо. После завтрака меня уже ждали трое, чтобы услышать продолжение истории о наивном мальчишке в курточке из разноцветной бумаги. Мы дошли до появления занудной девчонки с голубыми волосами, ради которой не стоило затевать такую драку, когда врачи пришли с обходом. Я спрашиваю доктора Базиляка, когда мне уже можно домой, а он и отвечает:
– Ну, такого молодца можно хоть сегодня.-
Тут я понял, что уже не сержусь на него за обман. Но вот почему мама не сказала мне правду?
——
Я бежал по длинному коридору с тёмными стенами. Коридор поворачивал вправо и влево. Вдруг открылись двери и из палаты вышли две женщины. Одна высокая рыжая, а другая с тёмными волосами и в белом халате – наверно, доктор. Из приоткрытой двери в коридор выглянуло солнце. Оно осветило доктора и я подумал, раз она такая худая, она может совсем растаять на солнце. Та рыжая громко спросила:
– Ты куда, мальчик? Здесь нельзя бегать.
А я её в ответ и тоже очень громко:
– Мне позвонить. Чтобы мама меня забрала отсюда.-
Они засмеялись, а я дальше побежал.
——
Пока мама ехала за мной, я рассказывал детям окончание сказки о том, как усталый шарманщик с другом столяром нашли притихшего Буратино, раскрыли тайну старого рисунка на холсте и ещё раз встретились с мудрым сверчком, знавшим будущее.
Когда мы приехали домой, позвонила бабушка, а потом уже сразу позвонил врач. Мама мне сказала:
– Он очень беспокоится . Произошла ошибка, тебе ещё дня три надо быть в больнице.-
Но потом всё как-то обошлось, и в палату я уже не вернулся.
Я вот только не помню, где был папа. Он тогда ещё жил со мной и с мамой. И ещё я помню, что после операции я уже больше не болел, но ещё многие годы летом приезжал к бабушке. Папа позже от нас ушёл. Но это уже совсем другая история.
——
И ещё несколько слов о нём. Я пишу эти строки, когда уже не осталось никого из помнивших его, кроме меня. Ушли из жизни подгоняемые временем все женщины, любившие его. Иногда я узнаю в себе его нетерпеливый интерес к жизни, смягчённый мудростью моей матери. Последний год у меня часто болит сердце. Быть может, мы скоро встретимся. Порою я пытаюсь угадать, что мы скажем друг другу, хотя мои догадки остаются лишь прихотями фантазии. При жизни он не был очень умным человеком, но и он поймёт, как завидовал я ему всю жизнь, и ему это будет приятно.

Advertisements

About paultov

Я живу в США уже более четверти века – первые четыре в Нью-Йорке, остальные в Сан Франциско. По- следние двенадцать лет преподаю финансы и экономику в университетах США и в Европе в режиме онлайн. То, что писал когда-то очень давно, мною забылось. Тем немногим, что написал, и тем, что, надеюсь, еще напишу, я обязан моей жене – моему строгому критику, редактору, ревнителю чистого русского языка и моему другу -известному публицисту.
This entry was posted in Рассказы. Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s