Дорога через красный мост

Дорога через красный мост

Зимой идут сильные снегопады. Поздней весной снега начинают таять и вода стекает в голубое озеро. Из озера выплывают вниз в долину несколько ручьев. Позже в долине они становятся широкой рекой, и земля, глотнув чистой воды, расцветает. Река впадает в залив, разделяющий две страны, которые соединяет километр c лишним ярко-красного моста. Мост строили давно, когда и границ-то толком не было. В детские годы мы бегали через мост купаться в заливе: на той стороне берег более пологий. Под мостом проходили баржи с буксирами, но вода была чистой. Все мы были одинаково загорелыми, и лето длилось без конца. Люди ходили с берега на берег, из страны в страну в любое время, и смотрели с высоты, как далеко на западе залив соединяется с океаном.

——-

С утра на том берегу было обычно пустынно. Первыми на набережной появлялись мальчишки и принимались гонять мяч, отметив ворота пустыми мешками из-под кофе. К вечеру мимо моста прогуливались дамы.   Сначала поодиночке или парами, очень неторопливо. Немного позже дамы проходили в обществе платежеспособных кавалеров. Кавалеры обычно в темных пиджаках и белых рубашках, расстегнутых на груди. Дамы предпочитали короткие легкие юбки, которые иногда задирал ветер. Почти все носили снизу голубое или белое. Парочки неспешно прогуливались, ожидая открытия дешёвых баров – одноэтажных, как большие сараи, зданий, крытых рифленой пластмассой. Любой товар, будь-то дорогая слоновая кость или дешёвые женские чары, требует уважительного к себе отношения.

Дрались обычно после полуночи. Мужчины перед дракой молча снимали пиджаки, дамы дрались реже, с громкими криками. Случались и серьезные перестрелки. Когда выстрелы стихали, подъезжали с сиренами желто-голубые машины муниципальной полиции.

Бары закрывались ближе к утру. На мостовой оставались бумажные обёртки, бутылки, клочья волос. Медленно проходили женщины уже без кавалеров, парами и поодиночке.

С нашей стороны залива ночью было тихо. Музыка не долетала до спящих улиц. Рестораны и кафе отодвинули от спальных районов на несколько километров в сторону нового моста выше по реке, через который идут основные грузопотоки. Мой дом расположен рядом с парком на берегу, и утром, выходя на балкон, я видел красный мост через залив и вдали океан, где плыли лодки под парусами и огромные сухогрузы из дальних стран. Дом большой трехэтажный, с балконами и видом на залив стоит уже почти сто лет с той поры, как его построил прадед, еще до большого землетресения, и расширил мой дед. Вместе они владели многими публичными домами в нашем быстро растущем городе, приносившими устойчивые доходы. Дома славились красотой женщин и высокими ценами за их услуги.

——-

Мужчины у нас в роду росту невеликого, только я дорос до двух метров без малого. Отец дождался моего возвращения из армии уже в совершенной бедности, да вскоре и умер. Был он ниже меня на голову, но строен, легок в шагу, глаза большие, со смешинкой.   Облысел рано, потому голову брил. Всегда утром, очень аккуратно, нестареющей золингеновской сталью, а потом с удовольствием гладил себя по голове, втирая французский одеколон.

Долгую по себе он оставил память. И у многих женщин, которые его любили, и у тех проходимцев, что помогли ему расстаться с деньгами, перешедшими по наследству.   Была бы моя мать жива, этого бы, наверно, не случилось. Но её не стало давно, и некому было защитить отца от его веселой наивности. Думаю, он и умер от расстройства, что люди так несовершенны.

Мы с Норой знакомы почти всю жизнь, с того очень давнего лета, когда я бегал за ней по пологому берегу на той стороне. Я уже и тогда был довольно высоким. Нора легко уворачивалась, показывала мне язык и называла дылдой. Её родители жили в городке, что через залив от нашего города, но потом переехали в глубь своей страны.

Мы с Норой поженились совсем молодыми, вскоре после моего возвращения. Она ждала меня долгих четыре года, пока я был за морями, далеко от родного города. Вскоре появились на свет и двое наших детей, но Нора осталась такой же миниатюрной с голубыми глазами, которые так редко встречались у женщин с той стороны, что давало основания ее родителям подшучивать друг над другом по поводу супружеской неверности в прошлых поколениях. Кожа и волосы её пахли светлым медом. Я брал её личико в ладони, и виден оставался только кончик носа да веселый глаз.

Я пошёл в армию, чтобы отца поддержать. И ещё думал, на ученье мне останется, но не получилось.   Надо было молодую семью кормить, дом содержать, было не до ученья. Город продолжал расти, я много работал, все больше по строительной части. Нора очень старалась сделать дом счастливым, но он долго не поддавался ей: жил, наверно, воспоминаниями о веселом и богатом прошлом, а мы ему были просто скучны, неинтересны. Потом он притих, сжился с нею, с ласковой её рукой, но меня как будто недолюбливал.

Так шли дни и годы: я строил, ремонтировал, красил. Дети выросли, выучились, и рано разъехались от нас, неученых. Приезжают они очень редко, наверно, им скучно с нами.   Нора каждое лето уезжает с визитами к детям. Два раза я ездил с нею, но так и не понял, ждали они нашего приезда или отъезда.   В поездках она каждый день звонит мне. Когда она гостит у своих родителей на севере той страны, она звонит реже. Родители живут вместе с семьей Нориной старшей сестры, и телефонная связь там ненадежна. Они очень привязаны к Норе, а ко мне просто привыкли: я для них слишком молчалив. Без неё в доме всё замирает, словно каждая дверь, каждая черепица на крыше стоит на цыпочках, чтобы не пропустить её возвращения. Даже чайки, казалось, не пролетают над нашим балконом без хозяйки.

Часто бывал я и на той стороне моста. Там тоже строят: мы всё больше из красивого камня с отделкой, а они из дешёвых плит штукатурки, а ведь тоже дома от земли отталкиваются, к небу тянутся. Иногда я вспоминал, как воевал. Молодые мы были тогда. Искали опасность, но кураж быстро ушел. Трудно забыть, как впервые выстрелил в человека, в еще живое тело. Страшно было просыпаться для каждого нового дня, и я, как многие, еще долго потом кричал во сне.

Как-то я встретил моего друга ещё с лихих тех юношеских лет. В это время начались серьёзные проблемы на том берегу: после того, как несколько лет назад нашли нефть, страна Нориного детства разделилась, и те, кто поколениями жили рядом, теперь с оружием в руках искали гибели друг друга в ожидании раздела будущих прибылей. Генерал с большей частью армии решил поддержать президента, но ему удалось удержать лишь центр страны. На запад и на север пришла власть мятежников. Нора уговаривала родителей и сестру переехать, но отец не верил, что беспорядки долго продлятся:« Поделят нефть и успокоятся.» .

В детстве меня удивляло, что глобус такой маленький: от полюса до полюса пролегали тогда четыре мои ладони. Немножко не хватало, но можно было выпрямить большие пальцы и перебраться со льдины на льдину на другом краю земли. Я пересекал моря, взбирался на высокие горы, плыл по рекам к забытым городам.   Мне думалось, что, если на земле всё так близко, люди должны жить вместе и без границ. Всем хватит воздуха над головой, и волны в море. И земли под ногами и под фундамент новых домов тоже хватит на всех. Но на той стороне гремели выстрелы.

Построили с нашей стороны пограничные посты с круговым обзором и приборами наблюдения, организовали охрану. Особенно ценились люди с боевым опытом. Друг мой и уговорил меня к нему присоединиться, охранять красный мост и границу. Сначала я колебался, не зная, как воспримет мой выбор Нора, ведь это её родина осталась за чертой границы, потом решился. Так я вновь одел форму, и, странно: ладно она легла мне на плечи. Однако Нора лишь сказала, что вспомнила тот давний запах нового обмундирования из прошлого, когда мы с ней прощались много лет назад. А как-то спросила:- А если ты увидишь моего отца, маму, сестру с детьми? Их ты тоже не пропустишь ко мне?- С тех пор мы старались не говорить о моей работе.

——-

Первыми почуяли недоброе дворовые собаки и ушли из-под навесов возле баров, где они обычно коротали жаркие дневные часы. Было еще рано, но солнце уже поднялось высоко. Набережная была пуста. Торопливо прошли две женщины с корзинами, покрытыми плотной тканью. Затем появились люди с автоматами. Они медленно ехали на джипах, на открытых бронемашинах, и за ними поднимались столбы желтой пыли.  Они стреляли в воздух. Кто-то увидел забытый футбольный мяч и выпустил короткую очередь. Полетела пыль, осколки камня и стекла. Мяч вздрогнул и откатился, спрятавшись за пустым мешком из-под кофе. На мешке ещё виднелись темно-красные печати. К стрелку присоединились другие, стреляли уже не в воздух, а только в кофейный мешок. Наконец пробили мяч.

Машины полиции появились тогда, когда пыль улеглась, и набережная на той стороне вновь опустела.

——-

Учителей в этой женской школе было четверо: три женщины и мужчина, и их убили очень быстро. Потом бородатые мужчины в черном прошли по классам, выгнали всех учениц на улицу и приказали сесть перед школой. Земля была сухая и твердая. Подул ветер, пыль полетела в глаза. Мужчины, не спеша, разлили по по полу бензин из привезенных на грузовиках канистр; с видимым удовольствием следили, как полыхает огонь в окнах этой деревенской школы. Чувству фанатичной уверенности в правоте своих действий помогала уверенность в безнаказанности.

            Нескольких девочек изнасиловали, и они тихо плакали, прикрываясь остатками школьной формы. Потом всех учениц загнали под дулами автоматов в освободившиеся грузовики, и караван машин на большой скорости двинулся в сторону леса. К этому времени крыша школы уже рухнула. Огонь охотно пожирал остатки стен, столы, большие географические карты.

——-

Подготовка к летней поездке всегда начиналась за два-три месяца или ранее, и к моменту отъезда Нора уже бывала совершенно измучена проблемами выбора цвета, стиля, формы подарков для всех членов семейств наших детей. Наш мост закрыли в четверг. Нора улетела с визитами в воскресенье. Сообщение о том, что одна их погибших учительниц была её племянницей пришло к Норе с большим опозданием. Даже поехать к родителям и сестре она не могла: связь с севером уже была прервана, пока она гостила у сына.

Теперь на тот берег можно было попасть только в объезд , на пять километров вверх по реке, через новый мост. По нему от нас раньше шло зерно и металл на переплавку, а с того берега везли кузовы и шасси автомобилей, тянулись бесконечные колонны машин с грузом контейнеров. Несколько раз за последние полгода пытались взорвать и тот мост, несмотря на плотный заслон.

Раньше, когда я выходил поутру на балкон, я видел, как красный мост плыл в вышине перед моими глазами, и полоса плотного тумана делила его на две части. Из тумана, как из ворот, выскакивали коробочки машин, проходили контрольный рубеж границы, и перед ними открывались белые дома уступами на холмах нашего города. В обратную сторону на тот берег уходило обычно меньше машин. Они погружались все глубже в утренний туман и исчезали. А теперь мост опустел. Открыта лишь одна служебная полоса, да и её ночью перекрывают барьеры. На подъездах к мосту стоят лишь бульдозеры, бетономешалки, армейские машины. И вечерами яркий свет от нескольких рядов прожекторов охраняет подступы с нашей стороны. Теперь уже невозможно перейти на ту сторону, как мы бегали в детстве, потому что наш мост, начиная с южного пилона, быстро одели в строительные леса. Мы добираемся до своего поста по эскалатору в специальном закрытом переходе.

——-

Уже стемнело, зажглись огни на верхушках мостовых опор. Вечернее небо было ясное, туман ушел. На посту мы были вдвоем. Программа последних новостей закончилась. Мой друг писал письмо, а я был на телефоне с Норой. Вдруг слышу, мой напарник кричит : – Черт подери, а этот откуда взялся?- Смотрю на экран кругового обзора: по строительным лесам лезет молодой мужчина и так поспешно. Зацепился рукавом за ограждение подвесных кабелей, дернул, и дальше лезет вверх и вид какой-то отчаянный. Бросился я к нему, кричу, чтоб подождал, пока сниму его. А он так повернулся в мою сторону на голос и то ли сам прыгнул вниз, то ли ногой промахнулся. Высота здесь почти семьдесят метров, до воды лететь четыре или пять секунд. Живым при мне никто не выплывал.

Пока его вылавливали, да передавали тело для опознания на тот берег властям, наступило утро. И странно: когда он лез, лицо его в камере обзора было изменено гримасой страха, волнения. А сейчас, когда его проносили возле меня, лицо его разгладилось. Было спокойным, очень молодым. Только кожа серого цвета. И куртка разорвана почти до локтя. Совсем недолгой оказалась его жизнь. Если бы вернуть тот миг, когда мы с ним смотрели друг на друга, я бы его пропустил. Такие как он не взрывают мосты. И еще я подумал, что эта история попадёт только в местные газеты, и Нора их не увидит.

Друг мой не сказал ничего в ту ночь. Помню, я тогда подумал, что мало о нём знаю, хотя и сидим бок о бок, да и воевали когда-то вместе. Ростом почти с меня. Рыжие длинные волосы, уже с проседью, заплетает в косицу. Легко, заразительно смеется. Вспыльчив. Когда сердится, глаза становятся пустыми, словно повернуты внутрь, и тогда он полностью лишается чувства страха и может быть опасен. Ещё я знаю, что женщины в его доме меняются часто. Через два дня он сказал с горечью: – Совсем ведь молодой был парень … – И более мы о нём уже не говорили.

Я их тогда увидел впервые. Они сидели прямо напротив моста на набережной, не прячась. Издали в бинокль они мне казались чужаками, не жителями того берега. Оба небольшого роста, крепкие, в защитного цвета одежде. Женшины на той стороне всегда одеваются в ярко красный, синий, черный цвета и носят длинные волосы. У этой же короткая стрижка, волосы тёмные, лицо издали строгое. Лет около 30-35. Мужчина курил, прикрывая ладонью огонь сигареты. Оба были совершенно неподвижны, даже когда мимо них пронесли носилки с телом.

Они сидели долго. Машины полиции уехали. Низко пролетел буревестник, пересек пустую набережную, взмыл над головами сидящих к солнцу, скрытому за низкими тучами. Среди осколков стекла, камней, рваных мешков валялась пробитая пулей шкурка футбольного мяча.

Пришла новая смена. Я показал им эту пару, но они их ранее не видели у моста.

– Думаешь, пойдут?

– Нет, пока боятся, изучают.

– Они откуда-то издалека, не здешние.

– Да все они одинаковы: если б могли – все бы к нам перебежали. Самим бы хватило, нечего тратиться на чужих. Нечего их пускать.

– Что же этих-то сюда привело?

– Мне наплевать, – ответил он. – Пусть со своими проблемами сами разбираются. Я солдат. Есть приказ охранять, нам за это и платят. Нечего к нам лезть. –

Его напарник пожал плечами, соглашаясь.

——-

            Слова молитвы произносились речитативом. Более двухсот бывших учениц сидели у забора, окруженные автоматчиками, и повторяли их каждый раз, как мужчина в черной шапке за столом получал оплату за очередную невесту из похищенных ранее девушек. Цена была минимальной, и сделки заключались быстро. Покупатели показывали пальцем на избранниц, становившихся их собственностью, и сидящий за столом широкой улыбкой одобрял выбор: видимо, вся процедура доставляла ему удовольствие. Монотонная молитва продолжалась.

——-

Мы вышли в дневную смену. Движение по мосту почти полностью прекратилось. Пустой красный мост висит в вышине над рекой. Дни стоят ветреные, и кажется, что тросы раскачивают мост, как колыбель. У входа в караульное помещение у нас висит обязательный портрет президента, на котором он выглядит ровесником своему младшему сыну, в углу – два-три ярко-желтых дождевика. Небольшой телевизор стоит рядом с кофеваркой. Все остальное – это экраны обзора. Время тянется теперь медленно. Оно лежит посреди комнаты, почти не двигаясь, и вместе с нами ждёт неизвестной опасности.

Я включил телевизор к вечернему обзору событий. По экрану прошли боевики в черном с автоматами. Послышались негромкие выстрелы, мелькнули языки пламени.

Ближе к вечеру эти мужчина и женщина вышли к нашему посту. В этот день солнце так и не вышло, туманы висели весь день. С ними был маленький ребёнок, мальчик лет четырёх, с круглым личиком и испуганными глазами, и еще старик с девочкой постарше. Я вышел из кабины наблюдения, подошёл ближе, окликнул их. А они молчат, и ребенок молчит. К вечеру ветер стал усиливаться у нас высоко над землёй. Стало темнеть. Они стояли возле самого ограждения. Женщина сына обняла, прижала к себе, и стоят дальше. Потом повернулась к мужу, крепко сжала губы, кивнула ему. Я заметил, что у неё совсем гладкая без морщинок кожа на шее – быть может, она моложе, чем мне виделось в бинокль.

Мужчина протянул какие-то документы на неизвестном мне языке. У него дрожали пальцы, мяли страницы. Он что-то пытался объяснить, с трудом находя слова. Получалось бессвязно о долгом пути, о непонятных людях, которые могут их настигнуть. Акцент в его речи был мучителен для меня, слова скрежетали у меня в ушах. Я перестал его слушать, только смотрел, как двигаются его толстые губы и чувствовал исходящий от него запах страха. Вернул ему смятые бумаги. От неожиданности он схватил их обеими руками, наверно, они много значили для них. Я махнул им рукой, чтобы уходили назад. А сам, более не глядя на них, повернулся спиной и вошёл в кабину нашего поста наблюдения.

Мои далёкие предки не плыли на известном корабле через океан. Пожалуй, это единственное, что мне известно о них. Правда, и Норе моей похвастать тут нечем: её предки тоже далеко не плавали. По слухам, все они были люди больше мирные, сухопутные. О них тоже мало что запомнилось. Никогда ранее не водилось за мной презрения, которое часто встречалось у коренных жителей, к тем, кто приезжал в нашу страну. Каждому из них, молодому или старому приходилось собирать себе новую жизнь камушек к камушку. Молодые осваивались быстро. Легко, даже охотно теряли память о прошлом и акцент. Людям постарше это часто не удавалось. Так они и жили с недостроенной новой жизнью и медленно уходящими воспоминаниями о прошлом.

Многих я видел за время службы на этом посту. Отчего же сегодня так мучительно неприятен мне был этот человек, медленно произносивший заученные на чужом языке слова? Ведь я почувствовал, что он скорее всего говорил правду. Быть может, я все еще искал ответа на вопрос Норы о её семье и не находил его?

На экранах кругового обзора вновь было пусто, они вернулись на тот берег. Мы сели играть в карты, чтобы сдвинуть время с места. И друг мой вдруг сказал:

– Досталась видно этим ребятам! Ну, эти крепкие, эти придут опять. –

Мы уже переоделись после смены, когда уже совсем стемнело, похолодало, и ушел туман, позвонила Нора и спросила, когда я приду домой. Я не успел даже удивиться вопросу, потому что она встречала меня у машины, когда я подъехал. Весь дом мой уже дышал по-иному с неожиданным возвращением Норы. Свет был включён повсюду, окна открыты вечеру, как после болезни, когда хочется, чтобы свежий воздух вымел всё ненужное, и начался новый период – весёлый и чистый. Накануне она смотрела передачу о событиях на том берегу, видела кричащих женщин, пожары и боевиков, а утром добилась места на самолет, проявив неожиданную настойчивость.

– У моих внуков есть их родители. Я не могу сейчас помочь сестре и моим родителям. Но у меня есть мой муж и ему может грозить опасность. –

Посмотрел я на её взволнованное лицо, и почувствовал, что сам волнуюсь, и горло сжимается. Дети наши и внуки далеко, в безопасности, да мы и не очень нужны им. Никого у меня нет дороже этой маленькой женщины.

Вот стоим мы так, обнявшись у входа в дом.

– Я когда увидела этих с автоматами, мне стало так плохо и захотелось сразу домой к тебе. И я все там бросила и вернулась. Хорошо?

И выглянул кончик носа и один еще мокрый глаз. А кожа и волосы у неё пахли светлым медом. И мы зашли в дом.

——-

            Генерал был мужчиной крупным, с широкой грудью, на которой теснились ордена. Когда он сердился, кожа на затылке собиралась в складки, а глаза выпирали из орбит, пугая подчинённых. Накануне он обещал президенту страны, что найдёт похищенных девочек и покарает бандитов. Прозвучало убедительно, и генерал был впрок награждён особняком и орденом. Ордена он уже перестал считать, а в особняк, третий по счету, предстояло вселить его вторую любовницу с детьми. По счастью, думал генерал, жена ладит с обеими любовницами. Иногда они вместе ходят на рынок и в баню.

            Поиски юных пленниц в северных лесах грозили опасными боями, тяготами полевой жизни, выстрелами из засады. С другой стороны, для престижа он должен выступить во главе своих войск. Мудрый военачальник, думал генерал, не тот, кто спешит с важными решениями. На моих плечах вся страна. Я должен уберечь нефть для наших истинных патриотов.

——-

Через два дня к ночи они пошли вновь. Дружок мой писал письмо, а я, видимо, отвлекся и заметил их только, когда они уже перелезали в обход ограждений перед нашим постом. Когда я вышел, они оказались прямо передо мной: мужчина, эта женщина, мальчик с испуганными глазами, и старик с девочкой. Я не знаю, на что они рассчитывали, но они шли прямо на меня. Женщина шла первой. Начинался дождь. Я еще подумал, что её можно бы назвать красивой, если бы в глазах не было у неё такого отчаяния, и протеста, и ожидания очередного поражения. И ещё такой усталости, словно прошла она со своей семьей большую часть земли и многие страны, чтобы сегодня стоять передо мною.

В этот раз она не показывала мне никаких документов. Мы стояли друг против друга так близко, что я видел следы дождя у неё на щеках, её полные яркие губы. Она ещё тяжело дышала после подъёма. Подошли остальные. Мужчина стал кашлять душным кашлем курильщика. Дети поддерживали старика. Дождь усиливался. Они сжались под дождем, лишь женщина стояла абсолютно прямо. Потом она сделала ещё один шаг ко мне, и вдруг подняла руку, почти касаясь меня и показывая вперед. У неё были узкие ладони с длинными пальцами. Она медленно произнесла одно слово. Потом повторила его. Когда-то очень давно так просили о помощи женщины в том городке на другом краю света, из которого остатки нашего батальона отступали поздно ночью. Возле разрушенной мельницы горели деревья и освещали дорогу. Мы уходили, стараясь не смотреть в лицо этим женщинам, потому что уже ничего не могли для них сделать, совсем ничего.

И что-то дрогнуло во мне, я уже не мог сказать нет, хотя говорил это множество раз за время службы. Как и в первый раз я повернулся к ним спиной, но она почувствовала и пошла следом. Я сам провёл их к лифту по безопасному закрытому коридору, в обход других постов контроля. Я шёл впереди, за мной шла эта женщина, потом мужчина с детьми. Приходилось дожидаться старика, который совсем выбился из сил и шаркал ногами так гулко в ночном коридоре. Я не оглядывался. Я шёл и думал, что мой друг видит нас в камере обзора, и спрашивал себя: – Донесёт или нет?- И более ни о чём. А уже потом, когда возвращался, почувствовал, что форма сдавила мне грудь при мысли, что могу теперь потерять мою службу и оказаться на улице. Из-за прихоти, из-за давнего вопроса Норы, на который я не смог тогда ответить, ради людей, которых я не знал и никогда наверно не узнаю. Они ушли, не оборачиваясь. Она только отвела мокрые волосы с лица и внимательно посмотрела на меня. Брови у неё крутыми дугами, а у Норы моей более узкие.

——-

Когда я вернулся на пост, напарник мой, видя моё взволнованное лицо, рассмеялся:

– Вот и ты не удержался. Взял бы хоть адресок или что: женщина видная. Эх ты!

– А ты пропускал когда-нибудь?

– Только женщин и не за просто так. Раза три. Уж больно хороши были. Так две сразу же расплатились. Там возле лифта есть пару удобных мест, а ты и не знаешь! А с одной я несколько раз встречался в городе. Потом она уехала куда-то дальше по стране. Я думал, может напишет? Жаль. Добрая она была женщина.

——-

            Похищенные школьницы постепенно забылись. Генерал так и не собрался в поход. Президент более не напоминал о них, увлечённый очередными выборами. Многие девочки уже ходили беременные, со все ещё детскими лицами и глазами, смотрящими внутрь, в зарождающуюся в них новую жизнь.

——-

Мой дед конечно понимал женщин лучше, чем я. Это от него пришло изречение, что когда женщина лежит на спине, ей легче согласиться с точкой зрения находящегося на ней мужчины. После того большого землетрясения, когда отстраивали разрушенный наш город, публичные дома закрыли, а потом и вовсе запретили ради торжества религиозной морали. Дед к этому времени уже выгодно вложил деньги в дешёвую недвижимость, тем более что её было тогда много в городе, любовался с балкона видом на залив, и не упоминал торговлю женскими прелестями, которая составила основу его богатства.

Я потом часто вспоминал эту женщину, её настороженный и отчаявшийся вначале взгляд. Что же она могла мне сказать там у лифта, ведущего их на свободу?

Через месяц, или два или три или больше – но когда-нибудь ведь снимут ограждения, вновь откроется мой красный мост, пойдут по нему машины и люди. Куплю я большую лодку, и поплывем мы с Норой по заливу под парусом до самого океана – долго-долго, пока всё, что было, и ещё может случиться плохого с нами всеми от края до края земли не растворится в воде без остатка.

Advertisements

About paultov

Я живу в США уже более четверти века – первые четыре в Нью-Йорке, остальные в Сан Франциско. По- следние двенадцать лет преподаю финансы и экономику в университетах США и в Европе в режиме онлайн. То, что писал когда-то очень давно, мною забылось. Тем немногим, что написал, и тем, что, надеюсь, еще напишу, я обязан моей жене – моему строгому критику, редактору, ревнителю чистого русского языка и моему другу -известному публицисту.
This entry was posted in Рассказы. Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s