Легенда ушедшего племени

Легенда ушедшего племени

Третий день солнце греет по-весеннему.  Снеговик перед домом подтаял и втянул в плечи  голову с морковным носом .  Я прохожу между кустами, спускаюсь с пригорка.  Передо мной широкая полоса снега с петлями чужих следов, затем темная вода и горы в тумане вдалеке.  Мои собаки бегут впереди, краем озера.  Один пес вальяжен, склонен к созерцанию, что необычно для крупной немецкой овчарки; его подруга предана ему до последней шерстинки на хвосте, невероятно быстра, без двух передних зубов, потерянных в драке с огромным маламутом.

Вправо от нас меж двух гор разгорается ранний закат.  Там, где краснеют облака, когда-то стоял Творец всего живого и раскладывал семена равными долями на огромном камне.  Он высился над горами и над озером.  Кожа его лица и рук светилась.  Подул капризный ветер с востока, откуда приходит солнце.  Семена разлетелись по всей земле и от них пошли многочисленные народы.  Увидел Творец: лишь малая горстка семян осталась у него.  Их не хватит на сильное племя, которому не страшны враги.  Взял Он эти семена – они поместились на ладони – и поселил маленький народ  близ глубокого синего озера.  Насадил по горам вокруг озера сосновые леса, пустил в них жить зверей и птиц.  С гор в озеро спустились быстрые реки, по ним поплыли форель и белая рыба: вниз – к озеру; вверх – на нерест.  А на деревьях выросли вкусные орехи.  И всё ж неспокойно на душе у Творца живого, ведь совсем мало семян оставалось у него на ладони.  Кто поможет охотникам найти зверя в голодные месяцы зимы, когда уже сьедены  запасы орехов, вяленой рыбы и желудей, но земля еще покрыта снегом?  Кто предупредит о подступающем недруге, чтобы дать ему достойный отпор? Ведь знает  Он, что с появлением людей на свете начались войны.

Вновь глянул Он и заметил, что пыль и чешуйки от кожи семян остались у него между пальцами.  Встряхнул руками – с громким лаем побежали собаки за людьми вокруг голубого озера.  Крепкогрудые, на широких лапах, не знаюшие страха и предательства.  Обрадовался Творец, похвалил себя за мудрое решение и занялся другими делами, ведь земля была еще очень молодой.

Так рассказывали старики-хранители индейских легенд и традиций.  Они знали, как появились реки и нетерпеливый южный ветер, тайну первого огня и повадки Гром-Птицы.  От взмаха её крыльев трепетали деревья, трескалась и шла пузырями земля и сталкивались горы вокруг озера.

Следуя традиции, каждому ребенку клали на руки еще слепого щенка, чтобы они познали тот недолгий молочный запах друг друга.  Щенки и дети росли вместе.  Поздней весной, когда из долин между гор уходил снег, пробуждались быстрые ручьи и убегали к озеру, они катались в мокрой траве, радуясь, что пережили голодные месяцы и приближается пора изобильной пищи и весёлых людей, которая длилась все лето и осень.

В горах росли посаженные Создателем кедровые сосны, приносившие крупные орехи.  Из орехов делали муку и запасали её на зиму.  К моменту созревания орехов в середине осени племя собиралось на свой главный празднник, продолжавшийся четыре дня, радуясь каждой минуте сытых солнечных дней и богатству земли вокруг них.  Земля давала рыб, птиц и животных в пищу, ветки и сосновую кору  для строительства зимних жилищ.  На земле можно лежать на животе и чувствовать, как остывает к ночи трава и кусты, согретые солнцем.  Или смотреть на снег на вершинах и на чистые  звезды над озером.  А потом можно окликнуть  свою собаку, пойти к большому костру и танцевать долго, поджидая рассвет и начало сбора урожая орехов, перед которым полагалось совершить омовение для очищения тела и души в священном ручье, текущем из глубин пещеры среди берегов из голубой глины.  Много позже и совсем другие люди  найдут в ней серебро.

Зимой охотники уходили далеко в поисках следов, расставляли ловушки.  Они умели подкрасться к осторожным оленям, знали с детства повадки антилоп и тетеревов.  Собаки таились до времени в кустах, чтобы ветер не подхватил их запах и не спугнул зверей.   Старики, дети и женщины ждали охотников с добычей.  Им уступали место у огня и лучшие  куски мяса, которые они разделяли со своими собаками.  Потом охотники долго спали.  Дым от огня уходил в отверстие в крыше.  Собаки дремали подле своих хозяев.

В годы хороших урожаев в племени рождалось много детей; в худые годы к февралю или марту они часто умирали от истощения.  Новые поколения собак бежали в поисках зверя.  Меткие стрелы из веток дикой розы, как тысячу лет назад, быстро летели в цель  и охотники вновь просили у Создателя прошения за отнятую жизнь.

Люди и собаки полагали, что надёжно укрыты от времени крутыми склонами  и густыми лесами, пока однажды весной, незнакомые люди не вышли к озеру, перейдя через перевал, где еще лежал глубокий снег.  Они проваливались по пояс  и тащили за собой измождённых лошадей с поклажей.  Пришельцы носили одежду с головы до пят, в отличие от полуголых охотников и женщин с обнаженной грудью, не знающих стеснения перед глазами природы.

– Почему они такие грязные? – сказал ребенок, прижимаясь к матери.

– Не подходи к ним, они совсем дикие. И почти голые – какое бесстыдство.

– А кто это с ними, мама? Похожи на волков.  Мы таких нигде еще не встречали.

Мать мальчика не нашлась с ответом.

С приходом теплых дней, когда снег сошёл с перевалов, новые караваны стали лостигать берегов голубого озера.  Скот и лошади паслись на землях, где ранее обильно росли ягоды..  Незнакомцы без стеснения опустошали чужие ловушки и, при попытке их вернуть, застрелили двух охотников.  Когда рассеялся пороховой дым, пришельцы подивились преданности незнакомых им животных, сидящих подле своих хозяев, и ушли с добычей к своим семьям, оставив убитых в лесу, где шумел скрытый кустами ивы ручей и на плоском камне на солнце дремала змея.

Горы и леса, которые, повинуясь Создателю всего живого, охраняли это маленькое индейское  племя,  стали всё больше открываться новым поселенцам.  В скальных породах нашли золото.  Шахты вгрызались все глубже в камень, сказочные состояния складывались и проигрывались в течение нескольких дней, а порой и часов.  Леса стали заметно редеть. Кедровые сосны давали замечательную древесину, поэтому их вырубили и переправили на новую лесопилку, не отведав вкуса орехов.  Рядом с лагерями лесорубов поднялись дома, бары и даже тюрьма.  Уже терпеливые мулы везли через перевалы почту, оружие, обеденные сервизы и платья от парижских портных.  Близ того места, где когда-то стоял в раздумье Творец всего живого, к небу быстро поднялась церковь, соперничавшая  в убранстве с публичным домом.

Попытки продолжать привычный образ жизни, сторонясь пришельцев, не удавались.  Боязливые антилопы, распушив на груди шерсть от испуга, ушли первыми, а вскоре птицы и олени стали покидать  приозерный край и охотники уже не могли найти добычу на расстоянии трех, четырех дней, даже недели быстрых переходов.  Все чаще в городках у озера и  в лагерях лесорубов стали появляться старики и женщины, просившие еду, но подавали им неохотно.  Много проще было забыть об этой кучке достаточно грязных почти голых дикарей, которых лишили средств к существованию.  К тому же они не оказывали сопротивления, поскольку считали пришельцев всемогущими существами, борьба с которыми невозможна.

Уже через год ко времени осеннего праздника на месте сосен, полных орехов, оставались только пни в мелком кустарнике.  Приближалась новая худая зима без всяких запасов муки, рыбы, вяленого мяса, когда многие старики и дети должны были умереть…

… Почта запоздала больше, чем на неделю.  Уже прошли первые осенние дожди, дороги к перевалу размыло.  Почтальон, он же телеграфист, начал разбирать письма в три часа пополудни в надежде на оплату за прошлый месяц.  Получив наконец деньги, он решил, что пора пропустить стаканчик, хотя владелец бара через улицу поднял цену на четвертак против лета, ссылаясь на трудности доставки хорошего спиртного.  К вечеру похолодало, ожидалась ранняя зима.  Ночью разыгрался сильный ветер.  Он раскачивал верхушки деревьев, пробегал по пустым зимним жилищам, которые уже начали зарастать травой.   От их строителей остались лишь несколько расплетённых корзин, забытый мяч из оленьей шкуры и круглые лыжи для глубокого снега.  Позже стало известно, что они перевалили через горный хребет и на том их следы затерялись.  Остались лишь несколько легенд и рукопись 140-летней давности в архиве университетской библиотеки, где пахнет старой бумагой.  Автор старательно перечислял дифтонги забытого языка, но работа казалась незаконченной.  Как удалось выяснить, последний носитель языка скончался от старости.  Сохранился еще огромный камень, на котором равными кучками лежали семена, пока не подул восточный ветер.

Собаки, ушли вместе с ними,  со временем расселились по всей земле.  Некоторые, оставшись без хозяев, сбивались в стаи, бродили по лесам и возвращались к голубому озеру.  Постепенно, движимые потребностью жить близ людей, они привыкли к чужим запахам пришельцев, к непривычным звукам их речи, хотя и сторонились непонятных им лошадей.  Ничто более не напоминало о прежних обитателях приозерного края, их время на земле прошло.

Быстро темнеет.  Облачно, луна не видна.  Собаки набегались по берегу и идут рядом.  Мы возвращаемся с прогулки в дом, построенный из кедровых сосен.  Их пришлось насаждать заново, но орехи на них никогда не достигают сочной зрелости.  Когда наше время закончится, что останется после нас?

Posted in Рассказы | Tagged | Leave a comment

Возвращение

 

Лист 11.

   Возвращение

 

 

«Никого не презирай, не считай ничего лишним, ибо нет человека, у которого не было бы своего часа, и нет ничего, что не имело бы своего места»

Трактат «Авот», 4:3

Пролог

Так ли всё случилось или привирает об ушедших временах молва – сейчас  и не узнать., ведь из очевидцев осталась лишь старая  Мальвина.  Но  она не любит говорить о прошлом, хотя иногда читает мои записи, ворча, что в них много беллетристики.

День первый и все последующие до эпилога

            Эта история начинается воскресным днём третьей недели июня на центральном рынке.  Бог торговли будит рынок рано, до жары.На прилавках расцветают мясистые перцы, светится сладким соком ранний  виноград, пахнут икрой, которую из них приготовят, чёрные  баклажаны на сухой ножке.

У входа на рынок на телегах, запряжённых медлительными тяжеловозами, и прямо на земле стоят большие бочки с вином на розлив.  Между бочек и под телегами на земле спят покупатели и продавцы.  Лошади переступают ногами, гоняют хвостами слепней, жуют сено, тихонько всхрапывают.

Солнце быстро поднимается по небу.  Жара усиливается и один из спящих просыпается.  Он достаточно крепкий высокий мужчина.  Загорелое лицо и шея, редеющие волосы.  С похмелья болит голова и перед глазами движутся прозрачные и красно-жёлтые круги.  И очень хочется пить.  Он отряхивает мятый костюм.  Жадно пьёт у колонки, затем замывает пятно на рукаве.

Вот он идёт, накинув на плечо рюкзак, по центральной улице в шумной толпе женщин, идущих с рынка.  Они обсуждают покупки, с любопытством поглядывают на него.  Лицо мужчины краснеет от жары.   На углу близ магазина ювелира Яна, известного каждому в городе, потому что он специализировался на подарках к свадьбам, незнакомец  покупает розы, уже слегка померкшие на солнце.            Середина дня, жарко.  Воскресенье  лениво движется по улицам.  Приезжий сидит на скамейке, спрятавшись за ствол старой  липы.  С улицы ко входной двери в магазин на противоположной стороне улицы ведут три ступени вниз.  Несколько лет назад в городе было землетрясение и теперь с нижней ступеньки надо сделать широкий шаг, чтобы войти.  Он прислоняется головой к дереву и засыпает, подложив руку под  хмельную голову в углубление ствола,  словно нарочно созданное для этого.  Природа в своём бесконечном терпении иногда покровительствует  людским слабостям.

За дверью, на которую он смотрел неотрывно, пока не заснул, многие годы размещается молочная лавка.  Уже почти  пять  лет  здесь хозяйничает Петра, последние два года – её владелицей.   Под потолком урчит вентилятор.  Кислинка сметаны приятно смешивается с запахом ванили от пирожных в небольшом кондитерском отделении.  Но сегодня выходной день и дверь остается закрытой.

Мимо спящего проходит его десятилетняя дочь Клара.  Что-то знакомое видится ей в повороте его плеч, но она тут же забывает о нем, потому что сегодняшние заботы для неё самые важные,а предаваться воспоминаниям ей еще непривычно.

Петру он в этот день не увидит, поэтому он кладёт увядшие цветы у входа в молочную и уходит.  Воскресный вечер он встречает в душном номере гостиницы, в ожидании встречи с женщиной, любовь которой он оскорбил укогда-то.  Так заканчивается его второй день в нашем городе.

———

Петра открывает двери, как всегда очень рано.  Неизвестно, что она подумала, увидя розы у порога.  Быть может даже, она сочла их ненужными, случайными, потому что к этому времени душа цветов уже отошла от них, и просто отбросила их в сторону, перетаскивая в магазин тяжёлые бидоны со свежим молоком и сметаной и готовясь к новому рабочему дню.

К десяти часам в лавке становится уже душно.  Она распахивает дверь и выходит на улицу.  Несколько минут стоит на пороге, тщетно поджидая ветерок.  Здоровается с двумя покупательницами и, вслед за ними, возвращается в магазин.

Он стоит за деревом, затаив дыхание, столь прекрасной ему кажется Петра. Тогда, пять лет назад, он вышел из дома, где спали теплым предутренним сном его жена и маленькая дочь.  Лишь через несколько дней, в течение которых она искала повсюду, от него пришло письмо:

– Не могу я больше, Петинька, плохо мне, – писал он. – Двадцать лет  ходил  в море, я опять хочу.  Лучше я ещё пойду в рейс, а уж потом насовсем к вам вернусь.   Если примешь тогда.  Люблю вас.  Навеки твой. –

И он ушёл в рейс на Сингапур, а оттуда в далёкий японский порт Иокогаму.  А она почувствовала, что задыхается, что мучительно ей в городе, где она была так счастлива, и, неожиданно для самой себя, собралась за два дня и уехала с маленькой Кларой на другой конец страны, в провинциальный центр, где жила её единственная, хотя и дальняя родственница.  При  знакомстве Петре показалась пресной одинокая старость её родственницы, которая поэтому не будет играть важной роли в этой истории.

Наш южный город мало чем отличен от десятков других, столь же неприметных на карте.  Горожане предпочитают жизнь неспешную, тяготеют к государственной службе.  Многие верят в гороскопы и гадания на картах. Любят ходить в гости  большими семьями и сидят подолгу, глядя на яркие звёзды.

Из соседнего дома выходит мужчина с собакой.  Смотрит с сомнением на ннезнакомца, прячущегося за деревом, медлит, не заговорить ли? Уходит прочь.  Собака задирает лапу, потом вздыхает и, в раздумье, следует за хозяином.  Незнакомец смотрит, как дверь магазина открывается, впуская и выпуская покупателей.

Как часто случается нам ненавидеть тех, кого обидели, и, чем труднее найти для себя оправдание, тем более настойчиво виним мы их в страдании, причиненном нами.  Впрочем, что это мы вдруг?  Ведь наш незнакомец не испытывает подобных чувств: он просто боится встречи с женой!

Но вот наконец он пересекает улицу, спускается на три ступени, входит в магазин и останавливается на  пороге.  Петра кладёт руки на прилавок, бледнеет и молчит.  Слышно только шум лопастей вентилятора над их головами..

Пауза затягивается.

– Вот, – наконец  выговаривает  он первую из заготовленных фраз.  – Я вернулся. –

– Ну и как, уже наплавался? – медленно произносит Петра.

– Я уже давно списался на берег и искал вас повсюду. –

– И с чем прибыл? –

– Я очень соскучился. –

– Ну это не беда: пять лет поскучал и, гляжу, – цел-невредим. –

Опять, как облако, полное дождя, повисает пауза.

– Я хочу видеть мою дочь, – находит он  продолжение разговора.

– Да почему бы и нет? Если она захочет тебя видеть.  Она уже почти взрослая девица, пусть сама решает. –

И осторожно:

– А ты мне не рада? –

Петра складывает на груди руки, как бы завершая разговор.

– Но я ведь вернулся! –

Петра продолжает молча смотреть на него.

– Ну скажи, что мне сделать, чтобы ты меня когда-нибудь простила? Сделаю все, что скажешь. –

– А нам от тебя ничего не надо.  Вот  разве, если захочешь молока – приходи.  Покупателям всегда рада. –

И уходит решительно в подсобное помещение.

В этот вечер она достаточно сухо рассказывает Кларе о возвращении её отца.  Затем решительно меняет причёску, впервые за пять лет открыв затылок, и повязывает в волосы алую ленту.

В течение нескольких последующих дней  он понимает, что скорого прощения ожидать не приходится, и, будучи опытным моряком с  привычкой к правильной организации себя, людей и событий вокруг себя, он готовится к терпеливой осаде.  Он также надеется на помощь  дочери, ведь Клара была ему рада при встрече и они крепко обнялись, но в голосе её была некоторая напряженность и стеснение, словно и она хотела потребовать доказательств его преданности, но смутилась.  Она даже не спросила, где он живёт, но, уходя, вдруг повернулась к нему со словами:

– Папа, сделай что-нибудь, чтобы мама тебя простила поскорее.  –

Уже вскоре Петра объявит ему свое решение и тем изменит историю нашего города, но пока же он продолжает  быстро  осваиваться на новом месте.   С утра он помогает Петре перетаскивать металлические бидоны со свежим товаром.  Когда они спускают их в подсобку, держа за узкие неудобные ручки, их лица почти соприкасаются и дыхание смешивается.   Петра вежливо, но отчуждённо благодарит мужа и уходит в магазин, а он обычно сидит у входа в тени шелковицы, рассуждая о политике и о далеких морских походах, чем приводит в трепет почтальона Мотю, который всю жизнь мечтал побывать на Таити, но боялся воды и больших океанских пароходов.

Очень быстро он знакомится всеми или почти всеми покупателями Петры.  .  На осторожные и даже прямые вопросы  он отвечает, не задумываясь, и слушатели охотно верят, что вопрос восстановления семьи – дело буквально нескольких дней.

Неожиданно быстро  он сходится с кукольных дел мастером – молчаливым человеком со светлой улыбкой и венчиком седых волос на макушке, живущим неподалеку от магазина.  В окне у него стоит крупный усатый заяц  и к его плечу, ища защиты, прижался волчок с потёртым носом.  За ними расположились кошки, медведь без лапы и задумавшийся Буратино, понимающий свою вину перед папой Карло.  Кукольник – хороший слушатель и ему одному он рассказывает, что опасается неудачи своей осады, не встречая ответа у Петры.  По вечерам он отправляется за город, в старую времянку, оставшуюся после сезонных рабочих.  За времянкой уже тянутся поля кукурузы, сменяющиеся виноградниками.

Как он и предполагает, его слова о скором восстановлении семьи передаются  Петре  в слегка приукрашенном виде.  Она не возражает, но и не поощряет разговоров о муже, находящемся большую часть дня на расстоянии нескольких метров от неё на улице.  Алая  лента пламенеет в ее волосах.

Заканчивается третья неделя июля.  В субботу он, вопреки обыкновению,  появляется в магазине лишь в середине утра и, когда до него доходит очередь, громко говорит:

– Прошу вас быть моей женой. –

– Да мы и не разводились вроде, – улыбается Петра.

– Прошу вас стать моей женой, – вновь говорит он, несколько неуверенно.

– Тебя уже все расслышали. –

И действительно  в магазине очень тихо: покупатели с живейшим интересом следят за лицами  Петры  и её мужа.

Петра смотрит на него.  Видит, что молодость его на исходе, видит его искреннее, как ей кажется, волнение.  Он кладёт на прилавок левую руку с раздвоенным от детской травмы большим пальцем и у неё сжимается сердце.  Но нет, велика ешё его вина перед  ней.

– Ну чтож, – говорит Петра. – Вот  тебе  мой ответ: сделай ради меня то, чего никогда не делали ни для одной женщины. –

– Но что же ты хочешь, что? – растерялся он.

Петра подносит полные  руки к волосам,  затем поправляет ленту кассового аппарата и, с торжеством удовлетворённой мести,  наконец отвечает:

– Ты мужчина, ты и думай!-

——-

Прочитав эту часть моей  рукописи, Мальвина впервые одобрительно кивнула, видимо. из женской солидарности.

——-

Прошло несколько дней, в течение которых он переходит в мыслях от озлобленности к восхищению Петрой  и её неожиданным требованием.  Постепенно он убеждает себя, что она все ещё любит его.  И, впрямь, она чувствует, что острота обиды как-то забылась, стёрлась,  но, поскольку все их встречи происходили на людях, Петре приятно чувствовать себя объектом противоречивых взглядов зависти, любопытства, уважения, неприязни.  Но, одновременно, ей уже хочется, чтобы ситуация разрешилась каким-нибудь неизвестным ей пока образом, и это противоречие мучит её.

Сладостной прохладой после жаркого дня приходит в наш город  поздний вечер.  Осторожный ветерок приносит тонкие запахи сирени и ночных фиалок из соседних садов.  Он сидит у входа в магазин Петры  под шелковицей, осыпанной зрелыми ягодами, и смотрит  на окна верхнего этажа.    За занавесками двигаются тени его жены и дочери.  Дважды за вечер ему кажется, что Петра выглядывает на улицу и, возможно, даже видит его, но более ничего не происходит и свет в окнах наконец гаснет.  Вслед за ним гаснет и фонарь на углу, светивший желтым светом на спящие  дома.  Ему одиноко и очень жаль себя.  Он вспоминает корабль, с которого списался, который сейчас идёт через Индийский океан.  Его, может быть, сейчас треплет шторм, а в глубине под килем медленно плывут акулы-гоблины.  И никто из тех, с кем он ходил в рейс, не сидит на тёмной улице спящего провинциального города, глядя на окна, за которыми скрыта его семья, где его единственные спутники – это равнодушные земному звёзды и тонкий серп растущей луны, перечеркнутый троллейбусными проводами.  Быть может, если бы он не был стеснён в средствах, он бы просто уехал и наша история могла бы закончиться ничем, кроме разочарованной женщины, огорчённой дочери и мужчины в поисках оправдания своей слабости, но он не может уехать, да и странствовать  по суше устал.  И, чем больше он ее видит, тем более влечёт его к жене.

– Что же делать?, – думает он с детским отчаянием.  – Ведь есть же где-то боги побеждённых.  Может они помирят меня с  Петрой? –

Как многие мореходы, он суеверен и убеждён, что, молясь о приходе попутного ветра,  нужно говорить ласковые, но уважительные слова его жене, и что в раковинах обитают духи морских стихий.   Он верит, что деревья и трава, как и люди, находятся в постоянном движении, а видим мы их на месте потому, что они остановились передохнуть и в любой  миг могут двинуться дальше к своей неведомой цели.  Привычная  надежда на высшие силы помогает ему успокоиться.  Он отправляется к себе во времянку, засыпает на скрипучем  тапчане с надеждой на новый день  и тихо  похрапывает.   Спит и Петра, вконец  расстроенная бездействием мужа, и Клара, огорчённая неспособностью  родителей найти простой путь к примирению.

В темноте шелестит листва.  До рассвета ещё около двух часов.  Что-то необычное слышится собаке, спящей на ступенях у дома, где живёт кукольник: она рычит во сне и у неё встает шерсть на загривке.

Шелковичное дерево близ магазина Петры начинает вдруг раскачиваться.  Сначала из стороны в сторону, медленно, словно в некотором сомнении.  Затем всё быстрее.  Движения веток приобретают хаотичный характер.  Большая ветка с хрустом отламывается от ствола и спелые ягоды гроздьями летят к земле.   В каплях черного сока на мостовой  блестящими  точками отражаются звезды.

На месте излома возникает и быстро растёт новая ветка со спелыми ягодами.   Одновременно на улицах, в просторных дворах оживают деревья, словно стая  птиц, что по кличу вожака и велению времени начинают подготовку к дальней  дороге.  Летят наземь ветки и вскоре на тротуарах, на брусчатке мостовых возникают лужи  густого сока.   Лужи увеличиваются в размере с каждым часом и к рассвету в них уже плавают десяткм пчёл.  Днём ничего необычного не наблюдается, словно подготовка к грядущему полёту должна быть скрыта от людей, но наши горожане уже возмущены неожиданно возникшей грязью на улицах из-за невиданного урожая черных ягод.

С наступлением ночи  деревья вновь оживают и ягоды сыплются  всю ночь.  Молодая пара, которая допоздна целовалась в парке, становится свидетелем хаотичного танца двигающихся веток, приходит в ужас и наутро по городу ползут пугающие слухи.

К концу третьего дня горожане понимают, что речь идет о стихийном бедствии, доселе неслыханном в наших краях, которое нарушило неприхотливое равновесие провинциальной жизни человека и природы.  Дни стоят долгие, с яростным солнцем июля.  Пьяные гнилостные запахи бродят по улицам, заходят незванными в дома.  Очень скоро вышла из строя канализация и под нигами прохожих чавкает густая каша раздавленных ягод, уровень которой растет с каждой ночью.   Закрываются магазины.  Забытый манекен в изящном жилете и розовом галстуке глядит, как грязная жижа с другой стороны витрины уже поднялась до его колен.  Мотя больше не ходит по домам, разнося почту.  Вскоре затихают и рынки, а с ними замирает в испуге и душа нашего южного города, оказавшегося в осаде, потому что за его пределами деревья плодоносят так же, как это было тысячелетиями до прихода людей с их торопливыми страстями.  Лишь в нашем городе каждую ночь слышен шум пробужденных деревьев и водопадом сыплются наземь новые спелые ягоды.  Наконец перестал открываться и ювелирный магазин Яна: подарки  к свадьбам скрылись в сейфе до лучших времен.

Пришедшее чувство беспомощности, с которым когда-то строились языческие храмы и приносились жертвы многочисленным богам, раздувает чувство паники в наших растерянных жителях.  В случайных пересудах было впервые названо имя,  подхвачено несколькими голосами и все поспешно уверили себя в правоте этих слов.   Как короток может оказаться путь от добрососедства до тяжелой ненависти, если людей подгоняет страх.  Теперь, выходя на улицу в эту непролазную кашу раздавленных ягод, Петра впервые встречает враждебные взгляды.  Неприязнь отражается даже на Кларе, от которой отворачиваются её школьные подруги.

Магазин её закрыт. Ступени и двери  полностью блокированы и впервые за пять лет Петра остается дома в рабочий день.    Вечером Клара и Петра сидят за столом.  Душно, окна закрыты, чтобы защититься от гнилостного тяжелого духа.  Петра думает, что долго ей не выдержать без работы и придется  бежать  из города, пока ещё отправляются с вокзала переполненные поезда дальнего следования.  Её охватывает отчаяние, от которого хочется кричать в голос, и она задыхается от своего  сдавленного крика, но молчит, чтобы не пугать дочку.   С того дня, как она обьявила о своем требовании, исчез  её муж, которому она уже готова простить прошлое.  Петра думает, что, если бы он сейчас показался на пороге, она могла бы наконец заплакать и плакала бы очень долго.   Клара тоже расстроена, что более не появляется отец, которого она уже готова была заново полюбить, и испугана молчанием матери.

Когда раздаётся звонок, обе женщины кидаются к двери, за которой стоит делегация из трех человек во главе с мэром города.

– Мы к тебе … – осторожно начинает он.

– Я это заметила, – отвечает разочарованная Петра, из-за плеча которой выглядывает Клара.

– Мы к тебе с просьбой … –

Никому из вечерних гостей ни прежде ни в будущем не суждено будет сталкиваться со столь невероятными, почти трагическими обстоятельствами.  Страх перед неведомым быстро подталкивает представителей власти  к знакомому пути угроз:

– Быть может, – говорит мэр, -хотя это  невозможно даже представить, что ваш муж, Петра, является причиной этой ужасной стихии? В этом случае вы и только вы можете умолить его. Городские власти и я  искренне надеемся на вашу помощь.  Как вы понимаете, Петра, нам уже все труднее противостоять требованиям горожан, настаивающих на том, чтобы вы покинули город.  Естественно мы этого не хотим, ведь наша миссия противостоять любому насилию, но … толпа, толпа  … – и он картинно взмахивает рукой.

Они уходят, не сказав более ни слова.  Петра остается со своими мыслями и сознанием угрозы, настигшей ее независимость, за которую она платила тяжелым трудом.

Утром она принимается за поиски мужа.  Вместе с нею его ищут десятки людей, сразу поверивших, что причина найдена и близится избавление от беды.  Говорили, что несколько дней назад его видели на улице.  Он был мрачен, сильно небрит и явно стремился к одиночеству.  Ходил в старых брюках и, видимо, был сильно пьян.  Но, думает Петра, во всяком случае он не ушел из города.

… У входа на стуле сохнет тельняшка с дырой на рукаве.  Петра останавливается в проеме двери с железной ручкой, на которую намотан кусок веревки.  Муж ее, голый по пояс, тщательно выбритый, сидит на тапчане, застеленном старым покрывалом, стирает пот с лица и шеи мокрым красным платком и молчит.  Посредине комнаты стоят два стула разной высоты.  На одном аккуратно висит костюм, в котором он шел тогда с рынка на встречу с женой , а на другом лежит его рюкзак.  В окно, морщась, входит солнечный луч.  Оглядывает крошки черного хлеба, недопитый стакан и два помидора на столе.  В луче лениво шевелятся пылинки.  Окно выходит на дорогу и поля кукурузы.  Потолок висит низко, в комнате пахнет пьяной мужской тоской.

– И долго ты будешь молчать? – не выдержала Петра. – Что же ты наделал? Ты хочешь нас всех погубить? Меня уже грозят выгнать из города. –

Он сидит все так же, молча, и начинает плакать, вытирая лицо тем же красным платком.  Петра опускается на стул рядом с ним.

– Я так хотел к вам.  А потом боялся, что вы не захотите меня видеть.

– Но зачем из-за наших семейных дел всех людей, весь город мучить? Что делать? Что теперь нам делать? –

Всесте с отчаянием она чувсвует странное облегчение оттого, что он с ней и, наверно, останется с ней и ничто уже – ни гордость, ни тщеславие мести, ни горечь обиды более не разделяют их.  Она чувствует вкус слез на губах.  Оба, и муж и жена, плачут безмолвно о том, что не выразишь словами о прошлом или о том неведомом, что еще будет в их жизни.  А рядом с ними стоит их десятилетняя дочь и говорит, почти  по-взрослому, но испуганным детским голосом:

– Пойдемскорее домой, папа и мама.  Дома будем думать, как быть.  Мы так долго тебя ждали. –

Они возвращаются в осажденный город, когда до захода солнца остается три с половиной часа.

——-

А к полуночи дня их примирения с востока начинает дуть непривычно сильный ветер.  Но, быть может,  он пришел с севера или с запада, собрав на высоких горах и в ночном холоде пустынь и в глубоких колодцах всех времен, скрытых на нашей земле, эти яростные потоки ревущего воздуха.  Стонут заборы, тревожно клокочет древний колокол на центральной площади, грохочут деревянные ставни на окнах.  Бумажный змей  с красной головой падает с яблони, взмывает над городом, щурит в ужасе от увиденного круглый глаз и уносится прочь.  Маслянистая поверхность луж сока шелковицы вскипает пузырями под напором ветра.  Город приходит в беспорядочное движение и наши горожане, незнакомые с ураганами, опасаются верной гибели от рушащихся стен.  Муж Петры, наверно, был единственным, кто крепко спал в такую ночь.

Незадолго до рассвета ветер стихает и измученный город погружается в предутренний сон.  И тут начинается ливень.  Мощные струи гремят в плоские крыши невысоких домов, мгновенно переполняя баки для сбора дождевой воды.  Воют собаки в домах, чувствуя очередные перемены.  Вода поднимается выше, вымывая прочь со дворов, от порога домов плотные слои слежавшихся ягод.  Бурные реки стекают по улицам от озера вниз.  Дождь усиливается. Черная пелена медленно, неохотно сползает с тротуаров  и мостовых, цепляясь за деревья, за столбы, за скамейки в парках.  Вытекает далеко за город, впитывается в землю. Поля спелой кукурузы на холмах за времянкой, где жил муж  Петры, чернеют.

Так продолжается весь день и всю ночь, а под утро второго дня вода в небе заканчивается.  После многих часов рокота стихии наступает полная тишина.  Улицы и просторные наши дворы с их обитателями, которые уже устали бояться невероятных событий, плавают в мутных волнах.  Ранним утром на средину неба взбирается круглое желтое солнце и вскоре над водами уже курится пар.

Когда же начался первый вечер после дождя, Петра, ее муж и Клара – невольные виновники описанных событий – выходят на улицу. Они идут медленно, чтобы все могли рассмотреть белое платье Петры, которое светится в сумерках, и ярко-красную ленту у нее в волосах.  На руке ее сияет браслет с лунными камнями, привезенный из дальних стран, и тем, кто видит их в тот вечер, кажется, что теперь они будут счастливы всегда, ведь никогда еще на памяти наших горожан не добивались любви, используя волшебство сил природы, грозно дремлющих рядом с нами.  И мы толком не знаем, что может их пробудить.

Забыта вражда теми, кто хотел выселить Петру.  Улыбается им вслед взволнованный кукольник, за ними устремляются семья ювелира, наш  почтальон, дальняя родственница Петры, к которой она и ехала через всю страну пять долгих лет назад.  К той группе присоединяется даже мэр города и другие представители местной администрации, которые уже не боятся, что их попрекнут бездействием.  Забыта на время вражда, ревность, ядовитые соки зависти.  Все новые и новые люди подходят, чтобы полюбоваться Петрой, и, глядя на нее, не хочется вспоминать, что история эта началась с того, что мужчина обманул женщину и поэтому, ранним утром она высадилась на пустой перрон незнакомого города, держа за руку пятилетнюю дочь и сдерживая слезы.

——-

– Нет, это неправда, – говорит Мальвина, прочитав последние строки.  Вот ты вдруг пишешь про браслет с лунными камнями и непонятно, откуда он взялся у Петры.  А это вовсе не тайна: серебрянный браслет с лунными камнями, помогающими вернуть и удержать любовь, подарил Петре ювелир Ян. –

Она замолкает, смотрит на кактусы в горшочках у стены и под окном в ее узкой, пеналом, комнате, в которой она еще проживет много лет.  Затем добавляет:

– Но это уже совершенно другая история. –

И я остаюсь ждать продолжения, которое не наступает.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Posted in Рассказы | Leave a comment

Банальная история или любовь Петры

Лист 11.

Банальная история или любовь Петры

 

«Никого не презирай, не считай ничего лишним, ибо нет человека, у которого не было бы своего часа, и нет ничего, что не имело бы своего места»

Трактат «Авот», 4:3

 

Пролог

Когда-то от огромной глыбы гранита в каменоломне отпилили отдельные блоки.  Затем эти  блоки раскололи  на небольшие прямоугольные бруски, обработали края и лицевые грани , сложили плотно один к другому и получилась городская мостовая.  Сначала по ней катились, постукивая на неровностях, лёгкие коляски да телеги.  Лошади останавливались, поднимали хвост и задумчиво роняли дымящиеся яблоки на брусчатую мостовую.  Осенью, обычно по вечерам, приходили щедрые дожди, вымывали грязь с улиц.  Поутру с появлением солнца мостовая быстро высыхала.  Капли воды задерживались между камнями и постепенно, десятилетиями, с бесконечным равнодушным терпением, свойственным природе, раздвигали тесно положенные бруски гранита.  В щели пробивалась трава.  Старые камни расходились всё дальше.  Теперь уже по ним чаще ездили на машинах и велосипедах и люди жаловались, что трясёт нещадно и пора уже наконец городским властям чинить дорогу.

Девочка Клара сидела на корточках и водила ладошкой по краю камня.  Камень был ещё прохладный с ночи, с острой гранью.  Девочка покачала его в наказанье за то, что споткнулась о него , и камень послушно выпал из основы мостовой и лёг рядом с её ногами.  В том городе, откуда ранним утром приехала девочка, не было старых мостовых из брусчатки: там царил бесстрастный асфальт.  Затем её внимание привлек большой платан, который показался её голым.  Мама рассказывала ей, что они едут на юг, где почти всегда тепло и растёт много красивых деревьев, и только осенью часто идут дожди.  Клара представила себе, что по гладкому стволу платана, словно по голой коже, бьют холодные струи.  Она поёжилась, сладко зевнула и села на чемодан, весь в наклейках иностранных городов.  Преобладали города портовые.

Было еще действительно очень рано.  Над горой уже светлело, но небеса еще лишь готовились к неторопливому осеннему восходу.  Клара грустно посмотрела на маму и стала задремывать.  Петра, мама девочки, в это время терпеливо слушала пояснения прохожего, единственного, казалось, кто уже проснулся в это необычное время.  Он был лыс,  носил серый костюм с узким галстуком на резинке, и держал подмышкой портфель.  Говорил неспешно.  На попытки Петры вставить хоть слово, он хмурился, покашливал в ладошку и, не отвечая ей, продолжал свою тираду.  Петра уже потеряла надежду понять, где находится ближайшая гостиница, когда строгий незнакомец вдруг замолк.  С огорчением посмотрел на неё:

– Я надеюсь, вы меня поняли и не заблудитесь? – переложил портфель под другую руку и вошёл в здание вокзала.

Мать и дочь шли по спящему городу.  Девочка капризничала, Петра молча тянула за собой чемодан.  Ей уже казалось, что сам приезд был ошибкой.  Ведь даже родственница их не встретила, как обещала.  Впрочем, Петра не слишком на неё рассчитывала, так как и видела-то её лишь дважды, мельком, в доме родителей, которых Петра рано потеряла из-за несчастного случая.  Она почти забыла об её существовании и помнила лишь, что Лидия была нехороша собою, с крупным носом и маленькими удивлёнными глазами.

Но, когда Петру вдруг оставил муж, ей мучительно захотелось уехать прочь, сойти с тех улиц, где они проходили бок о бок – куда угодно, с неожиданно острым ощущением непрошенной ею свободы.  Она думала, пусть будет неизвестный городок на юге с незнакомыми улицами, чуждыми ещё запахами растений и цветов, непривычным вкусом дождевой воды, с людьми, которые ничего не знают о ней.  Она будет стараться и прежняя её жизнь останется вдалеке и, наверно, забудется.

Город наш  мало чем приметен среди сотен других провинциальных центров.  В любое время года, летом ли с его яростным солнцем и пыльными улицами, в редкоснежные зимы или в прозрачном пространстве мягкой осени наши горожане засыпают уже часам к десяти.  Жизнь предпочитают неспешную, с приятными хлопотами, но не слишком утомительными.  Неприятные же события и чувства, кторые они иногда вызывают, они стараются забыть как можно скорее.

Петра и Клара проходили мимо просторных дворов со множеством квартир, которые растягивались в гармошку или вдруг сходились тесно вместе, повинуясь таинству местного градостроения, Если бы вдруг все двери распахнулись, приезжие увидели бы яркие ковры, гардины на окнах, прикрытых деревянными ставнями от солнца, ощутили бы запахи пироги, варенья, хрустящее тесто, запахи которых гостят за шкафом и под кроватями.  Отдельных почтовых ящиков нет: почтальон знает всех жильцов по имени.    На улицах часто встречались старые деревья шелковицы.  Плоды уже опали и высохшие пятна раздавленных ягод виднелись на тротуаре и на мостовых в ожидании осенних ливней.

На ступенях  у входа в большой дом зевала овчарка.  Из нижнего окна на улицу выглядывали куклы.  За многие годы преданной службы их порядком потрепали дети, давно уже ставшие взрослыми.  Куклы с интересом смотрели перед собой на деревянный забор напротив и ржавеющий велосипед напротив..  Хоть уже не отрастёт ухо у крупного усатого зайца, но прижался к его плечу, ища защиты, маленький волчок с потертым носом.  А за ними сидели и стояли у окна кошки, медведь без передней лапы и задумавшийся Буратино, понявший свою вину перед  папой Карло.  Наконец все куклы обрели покой.  Позже Петра познакомилась с хозяином этой квартиры –молчаливым человеком со светлой улыбкой и венчиком седых волос на макушке.

Куклы и собака с интересом смотрели на усталую молодую женщину с круглым лицом, прямым чуть широковатым носом и коротко стриженными темными волосами, в которые она воткнула старомодный гребень.  Видимо, вдыхая в нее жизнь, создатель не уделил ей много внимания, но спохватился всё же: глаза её были бы красивы, если бы не смотрела Петра на мир с такой опаской и не подступали бы слёзы.  Женщина тащила за собой тяжёлый чемодан и держала за руку девочку лет пяти в пальтишке с легким синим шарфиком.  Девочка одета слишком тепло, думали сочувственно куклы, ведь скоро поднимется повыше солнце и ей станет жарко.  Она часто останавливалась.  Потом села на чемодан, сняла ботиночек с натертой ступни и закрыла глаза.

Обе женщины сидели без движения посредине улицы.   В горле у Петры стоял комок и более всего ей хотелось добраться до гостиницы, где Клара бы уснула, а она бы выплакалась вволю.  Затем они вновь пустились в путь.  Собака проводила приезжих коричневыми настороженными зрачками и легла на ступени ждать начала нового дня.  Город все еще спал.

Здание гостиницы представляло собой трёхэтажное строение грязно-серого цвета.  По всему фасаду проходила тёмная полоса там, где в прошлом году протекала крыша.  На двери висела табличка «Гостиница» , где буквы Г и А были украшены игривыми завитушками.  Хозяин гостиницы Ремез, унаследовавший дело от отца, полный уже смолоду, с усиками, кокетливой эспаньолкой и бодрым румянцем, всегда отличался скупостью.  Более всего он не любил зиму, так как в холодные дни жильцы вынуждали его к расточительной топке печей.

Глянув на полотенца, которые распадались на волокна в руках от старости, Петра достала из чемодана бельё, похвалив себя за предусмотрительность.  Немного позже Клара уже крепко спала в комнате на втором этаже со скудной меблировкой.   Помывшись чуть теплой водой, Петра пересчитала оставшиеся деньги.  Это занятие вошло у неё в привычку с той поры, как она осталась одна с дочкой, и даже позже, когда её материальное положение изменится  к лучшему, каждый вечер она будет раскладывать и пересчитывать  отдельно ассигнации и монеты, ничего не записывая, потому что всегда отличалась замечательной памятью, сохраняющей цифры, лица и голоса людей, и – пронзительно ярко радости и обиды, которые она не могла забыть, даже если бы захотела.

Ближе к полудню этого дня прибежала взволнованная Лидия, перепутавшая день их приезда, с букетом хризантем, который не во что было поставить, и непременным потртфелем.  Они разговаривали в коридоре, где пахло теплой пылью и мышами, чтобы не разбудить Клару, и Лидия всё повторяла, как рада она их приезду, и что они конечно переедут к ней и будут счастливо жить вместе.  Петра была готова согласиться на что угодно, лишь бы она наконец ушла, но Лидия все не уходила из душного коридора гостиницы.  Видимо, эта суетливая и неожиданная радость от встречи с незнакомыми в сущности людьми была вызвана её одиночеством.  На прощанье она прижала руку Петры к своей груди со словами:

– Я уже так счастлива!-

Примерно так начался и закончился первый день Петры в незнакомом городе.

Новая работа

В эту первую ночь ей приснился муж – высокий, курносый, с большим ртом, всегда готовым к улыбке.  Был он в её сне загорелый, весёлый, но как одет, Петре не удалось вспомнить поутру.  И словно вошёл он без колебаний, быстро и легко ступая, в их комнату в гостинице и остановился возле кровати, где они обе спали.  Будто и не видя дочку, Кларусю, как он её называл, он подхватил Петру без труда на руки, прижал к себе так, что она ощутила во сне запах его одеколона и теплое дыхание, и воскликнул:

– Ну чтож ты копаешься, Петинька? Корабль наш уже спустили на воду.  Пора нам в путь.  –  Он что-то ещё быстро говорил ей, но слов она не запомнила.  Она показалась себе легкою, как птица в воздухе, а от его обращения – лишь он так её называл – радостно сжалось её сердце.  Но вот ведь странно: во сне они позабыли о Кларе.

Но за ночью приходит утро.  Сладок или тягостен был твой сон, возлюбленный из далёких краев приходил к тебе, или недруг с бедою какой, либо пуст был твой сон от усталости прежних дней – наступает пора проснуться.  Петра думала о временном ослеплении и своём безрассудном отчаянии, приведшим их в этот город.  Она думала об обыденных вещах: работе, крове и стенах вокруг, об одежде и хлебе для них обеих.

Работу Петра нашла быстро.  В небольшой молочной, где у входа стояли пусты е бидоны с тусклыми мятыми боками, а внутри кисло пахло сметаной, срочно требовался продавец.  Петра оказалась первой, кто откликнулся на объявление на двери.

Хозяин магазина показался ей усталым, хотя было рано и солнце еще только двигалось по восточному склону к центру ярко-синего неба.  Он предложил невысокую зарплату, но она согласилась, не торгуясь.  До замужества она несколько лет работала в магазине детской одежды, закончила курсы товароведов и привыкла к более высокой оплате, но, думала она, сейчас важно зацепиться вновь за жизнь в этом чужом городе.   Тогда он внимательно посмотрел на мать и дочь, стоявших перед прилавком.  Глаза глубоко посаженные, но ясные, взгляд неспешный, дружелюбный:

– Деньги небольщие, знаю.  Вдвоём живёте или ещё кто есть – семьей? Что-то я вас не помню в городе? Приезжие?-

– Дочка у меня.  А больше никого -.

– Наверху над магазином две небольшие комнаты.  Если сговоримся и будешь работать на совесть, живи там с дочкой.  Никто вас там не тронет, мышей у меня нет.

– Я работы не боюсь.  И мышей тоже не боюсь. –

– Понимаю, за двоих стараешься.  Ну чтож завтра с утра и выходи: покажу всё хозяйство.  Одна будешь работать, все на тебе будет.

Петра с Кларой вышли из магазина, поднялись на три ступени вверх на улицу под свод раскидистой шелковицы, сохранявшую тень над магазином.  Ступени далеко отъехали от входа во время сильного землетрясения несколько лет назад.  Вывеска над молочной лавкой, где ей теперь предстояло встречать раннее утро, была уже совсем старой.  Двери нуждались в слое белой краски.  Дополняла картину находившаяся неподалеку ржавая колонка, с которой содрали желоб для воды.  Становилось жарко.  Петра несла в руках тёплый свитер для Клары.  Она еще не знала, как быстро прохладное утро сменяется жарким днём с его громкими южными голосами, стуком колёс по брусчатой мостовой, скрипом дверей старых троллейбусов и запахами цветов и переспелых фруктов.

На следующем квартале расположился магазин тканей.  К удивлению Петры, в небольшой витрине преобладали белые простыни, висевшие почему-то на бельевых верёвках.  Видимо, раньше здесь всё же продавали одежду, потому что из-за простыней выглядывал невозмутимый манекен в костюме и галстуке бантом. На другой стороне неширокой улицы очень давно были высажены липы.  Липы росли  неспешно.  Они поднялись высоко, закрыли своей листвой часть улицы и дома.  Петра и Клара запоздали к их цветению, когда в течение полутора, а то и двух недель над городом стоит нежный аромат липового цвета.

Город живёт небогато, думала Петра, пока они шли к гостинице.  Им часто попадались прохожие в старой военной форме.  Женщины шли с базара с полными сумками овощей.

За стойкой в гостинице стоял Ремез, который в этот день решил вдруг сбрить свою эспаньолку.  Видимо, он поджидал Петру с дочкой, потому что сразу спросил, как успехи и нужна ли помощь с работой:

– Я здесь всех знаю.  Буду рад помочь, конечно. –

Он сиял румяными щечками и с сочувствующим видом тянулся приобнять Петру.  Наступила пауза.  Рука его повисла в воздухе.  Петра твёрдо посмотрела ему в глаза:

– Да нет, не стоит.  Спасибо конечно, но мы уж сами. –

– Ну я же вижу, молодая женщина одна с дочкой.  Как же не помочь? Издалека к нам? –

– Мой муж не любит, когда я принимаю помощь чужих людей. –

Ремез насмешливо улыбнулся, но руку на всякий случай убрал:

– И где же от сейчас, ваш муж? –

– Сейчас, я думаю, плывёт в Сингапур. –

– А потом? – удивлённый неожиданной определённостью ответа спросил хозяин гостиницы.

– Потом в Японию в Иокагаму. –

– А дальше? – повторил уже совершенно растерянный Ремез, коорый ничего подобного в жизни не слышал.  В окно вступили солнечные лучи, осветили потёртый до дыр диван, крошки хлеба на небольшом столе, картонную коробку для чаевых.  Пахло пылью и дешёвой едой.

– А оттуда уже в сторону дома, через Индийский океан и Суэцкий канал. –

Петра помолчала, вслушиваясь в произносимые ею названия дальних морских путей.  Затем улыбнулась собеседнику:

– За предложение, конечно, спасибо.  А работу я уже нашла. –

Позже, когда они уже оказались в своём номере, Клара спросила:

– Мама, а что папа и правда плывёт по океану и оттуда вернётся к нам?

Петра невольно вспомнила первые годы их совместной жизни.  Она была, наверно, очень счастлива.  Муж пел матросские песни, рассказывал о прошлых плаваньях и далёких портах.  Он устроился работать на строительстве промышленного комплекса и казался довольным жизнью и семьёй.  На работе его любили за весёлый нрав и трудолюбие.  Он сажал дочь на коленку и они играли в игру, при которой нужно было удержаться от улыбки, держа друг друга за подбородок и серьёзно глядя в глаза.  Проигравший подставлял лицо для шлепка.  Клара выигрывала чаще, шлёпала отца по щеке и оба громко смеялись.  А однажды он исчез и лишь через месяц, в течение которого Петра не находила себе места от смертельной тревоги, от него пришло письмо.

– Петинька, -писал он. – Скучно мне так.  Я в море хочу.  Очень скучно.  Я лучше ещё поплаваю, а уж потом вернусь к тебе.  Если примешь тогда.   Кларусеньку целуй.  Люблю вас.  Навеки твой. –

Много она слёз пролила тогда, от горькой женской обиды, что не сумела его удержать своей любовью.  И ожесточилось её сердце.

Воскресный день

Петра просыпалась с рассветом.  Небольшие окна в её комнате выходили на улицу и смотрели в северную сторону.  Солнце бочком пробиралось к ней сквозь листву деревьев: сверкнёт в окне ранним гостем, зацепится за белые с голубым занавески, что Петра привезла с собой, и ждёт.  Шесть дней она открывала магазин, а на седьмой просыпалась по привычке и дремала до прихода Клары из соседней комнаты, которая забиралась к ней под одеяло и вертелась, устраиваясь поудобнее в объятьях матери.  Иногда Петре удавалось опять заснуть, чувствуя рядом её теплое родное дыхание.

Петра открывала двери молочной лавки совсем рано.  Спали еще улицы и деревья, если ветер не тревожил их с утра.  Первый троллейбус приходил немного позже.  На остановке ещё пусто.  С ночи Петра промывала большие бидоны с мятыми от перевозок боками, которые называли флягами.  Вскоре появлялся фургон со свежим молоком и сметаной, забирал пустые фляги, оставлял полные.  Водитель фургона  помогал Петре  стащить фляги с улицы вниз по ступеням в магазие.  В иные дни он опаздывал.  Тогда он сгружал полные фляги, в которых плескалось молоко или медленно покачивалась густая сметана, на улицу и сразу уезжал без единого слова.  Петра побаивалась его мощных плечей, рук огромной силы и его молчаливой угрюмости.  В такие дни она вытаскивала из подсобки широкую тяжёлую доску, ставила её одним краем на тротуар, а другим – в проём двери.  Затем она вталкивала первую полную флягу на доску и начинала осторожно спускать её вниз.  Первое время она не могла привыкнуть к безжалостной тяжести этой работы, часто плакала и во всём винила мужа.  Постепенно высохли и эти слёзы.

С утра в лавке пусто.  Под потолком урчал старый вентилятор, который Петра включала с самого утра.  Чувствовалась кислинка от свежей сметаны.  Она смешивалась с легким запахом ванили от пирожных в небольшом кондитерском отделении, которое добавила Петра, и в магазине пахло уютно, словно к завтраку в семье в выходной день, когда все уже собрались за столом, но ещё длится эта минуточка перед началом еды.

Шёл третий год её новой жизни.  Первый месяц или два владелец Владлен часто заходил в магазин.  Позже он ограничивался лишь проверкой счетов, но делал это неохотно.  Вскоре он перестал заглядывать и в банк, переложив все дела на Петру.  Он сильно постарел за эти годы и она побаивалась, что он долго не протянет и последует за своей женой, скончавшейся незадолго до приезда Петры в город.  Благодаря её энергии и открывшейся деловой хватке, магазин стал прибыльным и её финансовое положение упрочилось.  Покупатели охотно шли к ней.  Для каждого у неё находилось доброе слово, а что при этом у самой Петры было в душе, то никому и знать незачем.

Не проходила её обида на мужа.  Но она не проклинала его, потому что знала, что море своевольно.  Оно могло услышать её проклятья, поверить им и сгубить его корабль.  Петра познакомилась с грустным очень вежливым человеком, в окне которого жили нестареющие куклы.  Многие годы он делал кукол по заказу для театров и даже в старости не захотел с ними расставаться.  Он приходил в магазин два раза в неделю за топлёным молоком цвета светлого какао, которое Петра специально заказывала для него.  Однажды он спросил её, не было ли у неё вестей о муже:

– Может он ищет вас и Клару да не знает, где искать? –

– Захочет – найдёт. – тихо, убеждённо сказала Петра.

И прошло ещё два года.  Опять пришла в наш город весна.  Проснулась однажды Петра.  Оглядела полумрак своей комнаты и подумала было, что освободилось её сердце от прежнего, да вот заполнить его некем.  Могло ли что-либо в словах, в лице, голосе другого мужчины пленить её и вытеснить память о бывшем муже? Ну, конечно же, могло.  Однако с нашей Петрой этого не случилось и потому томила её весна.

По вечерам она привычно мыла пустые фляги, переворачивала и выставляла на улицу.  Пересчитывала деньги: отдельно ассигнации и монеты.  Затем поднималась в квартиру, где её ждала Клара, которая вполне освоилась в городе, ставшем её родным, и завела в школе  новых друзей.  Петра сразу же шла в душ.  Она долго тёрла мочалкой грудь, живот, пальцы рук под ногтями, мыла волосы, чтобы запах молока не шёл с нею в постель.  На ночь она часто читала Мопассана, оставшегося от покойной матери.  Во сне к ней иногда приходили родители и уговаривали меньше работать и больше думать о себе.  Её муж, с которым она так и не развелась, хотя прошло почти пять лет со времени его ухода, казалось, ушёл из её снов, из её жизни.  И она не знала, огорчаться или радоваться этому.

В первые годы по субботам часто приходила Лидия.  Отнекивалась, потом с удовольствием пила чай, долго сидела за столом, и её было трудно отправить домой.  К себе Лидия никогда не приглашала, да Петра и не стремилась сойтись с ней поближе. Дружбы между женщинами не получилось и визиты Лидии со временем превратились в короткие встречи  в дни рожденья.

Мало  показалось Петре, что она занята шесть дней с раннего утра до вечера, потому что скучно ей было и очень жалко себя, особенно по вечерам и по воскресеньям.   Она узнала, что в магазине напротив дела идут скверно, уговорила Владлена арендовать  вместе с ней это помещение и открыла кафе-кондитерскую, первую в этом районе города.  Наняла себе в помощь весёлую разводку по имени Анжела и стала торговать в двух местах.  Петра закрывала вечером магазин, снимала халат и спешила через дорогу, где маленькая кругленькая Анжела варила вкусный кофе.  У Анжелы сын учился в том же классе, что Клара, только Клара весёлая, шумная, а сын Анжелы был бледным даже летом, с большими ушами и всё время читал книги о доисторических животных.  Клара к нему привязалась и командовала им непрестанно.  Она познакомилась в магазине у мамы с кукольным мастером.  Дети стали ходить к нему в гости и утверждали, что куклы с ними разговаривали чаще, чем их хозяин .  По вечерам дети сидели в дальней комнате, где стояли мешки кофе и стулья, поставленные один в дугой,  а Петра с Анжелой встречали посетителей, кормили их пирожными, слушали их разговоры, а в жаркое время добавляли для них гладкие шарики мороженого в кофе.

Сначала шли понемногу: было непривычно.  Наши горожане обычно ходили в ресторан или в гости по домам семьями.  Сидели за изобильными столами до позднего вечера, хвастались детьми и последними покупками, пили лёгкое вино или чай, помогающий легче переносить жару  или случайные морозы.  Однако женщинам кофе пришёлся по вкусу, ведь что-то в этом напитке было элегантное, а дети потянулись к свежим пирожным с удивительно вкусным кремом, которые делали для Петры на заказ.  Деньги стучались в кассу, Петра была занята допоздна, как и хотела, и даже по воскресеньям, в свой единственный выходной день в магазине она на несколько часов открывала кафе.

Первой обычно появлялась энергичная вдова с желтоватым цветом лица.  Она всегда торопилась, хотя могла сидеть часами, жестикулировала и скучала в обществе женщин, которых было много больше, чем мужчин в нашем городе.  Она обычно заказывала кофе со взбитыми сливками и половинкой ложечки сахара.  Затем наступал черед дочери и жены ювелира Яна, который специализировался на обручальных кольцах и подарках к свадьбам.  Обе они сластёны, говорливы, черноволосы, миниатюрны.  Они обожали миндальный пирожные, разговоры о любовных делах и нежный цвет бирюзы.  Сам же Ян был молчалив и склонен  предаваться раздумьям, подложив ладонь под мягкую щеку и глядя на покупателей.  Говорили, что дважды он отказался продать обручальные кольца, убедив молодые пары, что им следует ещё подумать, прежде чем возвращаться к нему.

Под вечер по субботам иногда приходил наш  почтальон  Мотя, высокий, худой, с редкими усами.   Он знал в лицо полгорода, но боялся свой жены ЛадыЮ которая считала его неудачником и даже поколачивала.

Так прошла очередная весна и наступил жаркий месяц июнь, когда по всему городу бурно цвела сирень и начали созревать абрикосы и черешня.  На улицах и по дворам наливались соком ягоды на шелковичных деревьях.

Закончилось третье воскресенье  лета.  Петра с Анжелой закрыли кафе, развели детей, которые всё не могли наговориться.

– Жених подрастает для Клары, – рассмеялась  Анжела. –  Глядишь и породнимся. – Петра пожала плечами.  Женщины постояли ещё несколько минут, глядя на яркие южные звёзды, и разошлись по своим безмужним домам.

Базарный день или день первый ( Adagio)

            Рынок просыпается рано.  Одна за другой подходят машины и телеги с людьми и товаром.  Дощатые прилавки расцветают нестерпимым сиянием помидоров и мясистых разноцветных перцев, сладкой сочностью и ароматом мелкого винограда ранних сортов, иссиня-чёрными баклажанами на крепкой сухой ножке.  Мухи и осы уже пресытились пламенно-красной клубникой и не в силах обращать внимание на людей.

Радостно должно быть на душе у древнего бога купли-продажи.  На огромной площади в торопливой путанице овощных, фруктовых, мясных рядов происходит действо торговли.  Фантазия, интуитивное видение тактических ходов наступления, обороны, быстрые обходные маневры, страсть присутствуют в каждой, пусть даже маленькой сделке.

Справа от входа на рынок уже несколько десятилетий стоит сапожная мастерская, а слева на телегах, запряжённых медлительными тяжеловозами, и прямо на земле стоят большие бочки с вином на розлив.  Между бочек и под телегами спят покупатели и продавцы.  Лошади осторожно переступают ногами, гоняют хвостами слепней, жуют сено, тихонько всхрапывают.

Стоит ранний июньский день.  Он спит под телегой, обхватив обеими руками сильно потрёпанный рюкзак.  Солнце быстро движется по небу.  Жара усиливается и он просыпается.  С похмелья болит голова и перед глазами движутся прозрачные и красно-жёлтые круги.  И очень хочется пить.  Он достаточно крепкий высокий мужчин, но походка его тяжела.  Загорелое лицо и шея, длинные редеющие волосы почти до ушей и лысина.  Видимо, ночь, проведённая под телегой, оказалась неожиданностью для него.  Он отряхивает костюм.  Набирает воды и з колонки, жадно пьёт, затем замывает пятно на рукаве, все также не снимая руки с рюкзака.

Вот он идёт, чуть покачиваясь, по центральной улице, прячась в тень деревьев.  Лицо его краснеет от жары, на щеках проступает щетина.  Пятно на рукаве беспокоит его.   Возле здания банка, сидя на подножке поливальной машины, дремлет её водитель в зелёной футболке на голое тело. Приезжий просит у него каплю бензина стереть масляное пятно.  Водитель с любопытством оглядывает его костюм и красное от жары лицо.

– Празднуешь, друг?

– К жене иду.  Давно не виделся.  И к дочке.

–  И как, думаешь:примет тебя жена?-

Поскольку ни малейшей уверенности у нашего антигероя (мы уже можем, конечно, назвать его по имени – бывшего и всё ещё нынешнего мужа Петры) нет, он покупает на улице букет традиционных роз, уже слегка померкших в лучах июньского утра.

И, вот так, благоухая вчерашним виноградным вином и свежим бензином, он открывает дверь и входит в молочную лавку, где под потолком гоняет тёплый воздух старый вентилятор.  Перед ним в очереди трое взрослых и двое детей.  Затем они уходят и супружеская пара остаётся лицом к лицу.  Петра кладёт обе ладони на прилавок, немного бледнеет и молчит.

– Я вернулся, Петинька. – Он осторожно кладёт цветы на прилавок.

– Ну и как, поплавал? – медленно произносит  Петра.

– Я уже давно списался с корабля, я ведь почти год тебя искал.  И Кларусю.  Она наверно уже совсем выросла?-

– И притомился в поисках? Костюм вижу на тебе несвежий, солома из кармана торчит.  Галстук с соломой плохо смотрятся.  А потому иди-ка ты отсюда, да проспись хорошенько. –

– Ну зачем же ты так? – не нашёлся он с ответом.  Чудно похорошевшей, грозной, статной, желанной показалась ему она.

– А это мы потом разберёмся, зачем и почему – твёрдо говорит Петра,  поворачивается к нему спиной и уходит в подсобное помещение.  Емуприходится уйти в пыль, жару, в совершенно чужой ему город, осторожно прикрыв за собой дверь.

Так заканчивается их первая встреча.

Интермедия (Largo)

Пока её муж спит, истомлённый духотой и остатками похмелья, в гостинице у Ремеза, Петра продолжает работу и ищет ответ на вопрос, что же она почувствовала, когда увидела его перед собой.  Ушедшие пять лет не были добры к нему.  Лицо его обрюзгло, повисли мешки под глазами, какой-то жалкой выглядела вчерашняя щетина с проблесками седины на щеках.  Когда он протянул ей букет, а потом осторожно положил его на прилавок рядом  с её ладонью, Петра увидела его раздвоенный от детской травмы большой палец  и что-то дрогнуло у неё в сердце, тонкими иголочками разбежалось по телу.  Пять долгих лет она ждала этой встречи.  Он приходил к ней во снах.  Его голос слышался ей в толпе, в голосах птиц, летящих к небу, и шорохе осенних листьев.  Два года назад она поехала с Кларой к морю.  В одну из ночей ей приснилось, будто его корабль тонет, а он плывёт к берегу очень долго.  И вот уже он виден, этот берег, но у него нет сил даже крикнуть, а лишь прошептать сквозь воду, скрывающую его лицо:

– Петинька, спаси!-

Она тогда вскочила среди  ночи  с острой физической болью в сердце от сознания, во сне, что она теряет его.  Около года назад ей наконец удалось убедить себя, что всё, связанное с Леонидом поисттине забылось и более не будет её мучить.  И, вместе с тем, когда она вдруг увидела его перед собой, ошущение огромной радости заставило её, как от резкого удара, опереться  обеими  руками о прилавок, рядом с которыми он положил свои усталые от солнца розы.  Однако следующим же чувством приходит память о жестокой обиде, которую она увидела в небрежении её любовью.  А ведь вслед за этим последовали мучительно одинокие годы, когда она работала без чьей-либо помощи.  И эти невероятно тяжёлые молочные фляги.  И постукивание старых ходиков, к которому она прислушивалась по ночам, лёжа в своей одинокой постели.

Но ведь есть же в ней сейчас и это чувство яростного торжества, смешанное с желанием отомстить и с жаждой любви.  Наконец Петра уже всерьёз сердится на неопределённость своих желаний и идёт рассказать Кларе о приходе её отца.   Клара искренне радуется, но, глядя на задумчивую мать, спрашивает:

– Ну и как теперь будет? –

– Посмотрим, – неопределённо отвечает Петра.  После этого она идёт вдруг мыть голову в середине дня, решительно меняет причёску, впервые за пять лет  подняв волосы и открыв затылок, и повязывает в волосы  ярко-красную ленту.

Он просыпается под вечер от сильной жажды.  В комнате уже становится прохладнее.  Он поднимает с пола пиджак, стаскивает мятые брюки,  в которых лежал.  Ходит по комнате.  Затем опять ложится с мыслью о том, что скоро надо бы выйти в город.  Вспоминает, какой прекрасной показалась ему  Пет- ра.  Думает, что завтра, наверно, увидит Кларусю и со счастливой улыбкой забывается до утра.

День второй (Andante, затем Accelerando)

            Утром, погладив костюм, исполненный смелости при мысли о том, что Петра всё же не отвергла его, он отправляется навестить жену и дочь.

Изменения в прическе Петры вызвали жгучее любопытство женщин.  Даже мужчины заметили, как возбуждённо блестят её глаза и как лента в волосах подчеркивает некоторую бледность щек, пробивающуюся сквозь загар.  По городу от Ремеза прошёл слух, что вернулся муж Петры.  От любопытных покупателей не было отбоя.  Продажи возросли вдвое против обыкновенного.  Жена и дочь ювелира Яна расположились прямо против молочной.  Вдова, проснувшись по такому поводу на два часа раньше, чем всегда, не покидала свой наблюдательный пункт близ троллейбусной остановки, несмотря на прямые лучи солнца.  Несколько воробьёв задумчиво клевали ягоды шелковицы и с удивлением смотрели на оживление наулице.

С его появлением в дверях магазина стали ощутимы незримые нити, которые притягивали их друг к другу.

– А вот и я, Петинька, – довольно решительно произнёс он.

– Вижу.  И с чем же пришёл? –

– Я соскучился.  По тебе, по Кларусе. –

– А чтож так? Пять лет не скучал и вдруг соскучился? –

– Давай поговорим спокойно, без посторонних. –

– Ну какие же это посторонние? Все мои знакомые. Хочешь – говори здесь. –

– Я хочу видеть мою дочь, – вновь приободрился он.

– Да почему же нет? Пожалуйста.  Если она захочет тебя видеть. –

Петра скрестила на груди обнажённые до плеч руки, как бы заканчивая разговор.  Он чувствовал, что её руки создают дополнительный барьер между ними, уже разделёнными прилавком.

– Но я ведь вернулся.  Я хочу, чтобы была семья – всё, как у людей.  Прости меня, Петинька! –

Петра всё так же молча смотрела на него.

– Ну хочешь, я стану на колени, только прости! –

– А что?, – оживилась Петра. – Давай – становись.  Будет о чём моим покупателям поговорить, а то жарко, скучно.  Только встань в сторону, чтобы людей не смущать. –

Итак неверный муж несколько тяжело опустился на колени, не так легко и упруго двигаясь, как помнилось Петре.  Вскоре у входа образовалась очередь желающих посмотреть на стояшего на коленях  лысеющего крупного мужчину в костюме.   Дочь и жена Яна держались за руки.  Они были растроганы до слёз.  Вдова боролась с желанием придти ему на помощь.  Увидев неожиданное скопление людей,  подъехал наш полицейский Илан.  Постепенно разговоры стихли: всем уже стало его жалко.  Женщины возмущались равнодушием Петры, мужчины вздыхали.

Становилось всё жарче.   Вентилятор под потолком не был рассчитан на такой интерес к молочной торговле.  По шекам мужа Петры стекал пот.  Он ёрзал на коленях и жалобно смотрел на жену, которая продолжала разговаривать с посетителями, словно подобной зрелище было совершенно обыденным для неё.  Через некоторое врмя  Петра  предложила ему коврик под колени:

– А то ведь смотрю, ты уже не тот, что был.  Ещё коленки сотрёшь, хромать будешь.  Надо себя поберечь. –

Настал её час.  Она испытывала истинное упоение от своего торжества, которым она делилась со всеми, кто пришёл к ней в этот день, от чего оно ощущалось ещё острее.  Ей бы очень хотелось, чтобы Владлен также присутствовал при этом, однако знала, что хотя он почти уже не выходит из дома, он осведомлён обо всём, происходящем в городе.  Ей казалось, что стоило терпеть одиночество эти годы, чтобы испытать  пьянящую злую радость отмщения.

Но тут уж он не выдержал и вскочил с колен, оттолкнув предложенный коврик:

– Всё, хватит!  Потешилась ты за мой счёт.  Знаю я, знаю: да.  Виноват я и перед тобой и перед Кларусей.  Так что же делать теперь? Подскажи, как мне быть? –

Петра задумчиво выслушала эту вспышку и мелодично, почти нараспев, словно говоря с непослушным, но любимым ребёнком:

– Хорошо, скажу.  Хочу я , чтобы ты сделал для меня такое, чего ещё никто не делал ни для одной женщины. –

– Но что же, что? – возбуждённо воскликнул он.  Петра молчала, словно обдумывая вопрос.  Стало тихо.  Все смотрели на неё.  Любопытные заглядывали в открытую дверь.  Муха замерла на пластмассовой крышке, закрывавшей сыр.  Затем Петра медленно поднесла полные руки к волосам, поправила красную ленту.  Улыбнулась, чувствуя, что все неотрывно следят за ней, и добавила:

– Не знаю.  Ты мужчина, ты и думай.

День третий (Spirituoso, Furioso, Festivo)

            Что есть в сущности сказки? Это прежде всего события, которые никогда не произойдут в нашей жизни, но, если бы они произошли,  их последствия были бы непредсказуемы.

Итак, плыла над землёй июньская ночь.  Уснули наконец, много позже обычного, наши  жители, обсудив встречу Петры и её мужа.  Женщины восхищались его решимостью и завидовали  Петре.  Нетерпеливая вдова провела вечер в неясных мечтаниях и заснула лишь после сильного снотворного.  Лидия долго плакала от жалости к ним обоим.  Ей так хотелось счастливой развязки.  В семье ювелира мать и дочь сошлись на том, что Петра совершенно преобразилась за последние дни.  Жена нашего постальона  опять повздорила с мужем, чуть не выгнала его из дому, но две их дочери повисли у неё на руках и семья была на время спасена.  Даже Ремез, узнав о подробностях дневного разговора супругов, поглядывал на жильца с новым интересом.  Кукольник – человек неожиданный- подумал:

– Теперь наверно всё уладится, но ещё не сразу. – Но кто же, кроме кукол, его слушал?

Было тепло.  Осторожный ветерок приносил тонкие запахи сирени и ночных фиалок из соседних садов.  Он  сидел рядом со входом в молочную под старой шелковицей, осыпанной зрелыми ягодами.  Из дневной встречи с Кларой он уже знал, где находятся окна их квартиры.  Он видел, как двигались за занавесками тени его жены идочери.  Два или три раза ему показалось, что Петра выглядывала на улицу, но более ничего не произошло и через некоторое время  окна стали тёмными.  Он вспомнил, как ездил из города в город, узнав, что родители Петры ушли из жизни, а сама она уехала, не оставив следа.  Как случайность позволила ему узнать адрес единственной оставшейся дальней родственницы.  Он так и не решился отдать Петре замечательной красоты, как он думал, серебрянный браслет с лунными камнями, способными вернуть любовь женщины, который он купил год назад и повсюду возил с собой.  Нелепостью оказалась кукла, что он вёз для Кларуси.  Дочь показалась ему совсем уже большой и непохожей на маленькую девочку, с которой он играл пять лет назад.  Клара была ему рада и они крепко обнялись, но в её голосе была  некоторая  напряжённость и стеснение, словно и она требовала доказательств его преданности и любви.  Она не спросила, где он живёт, лишь уходя, вдруг вернулась к нему и быстро сказала:

– Папа, сделай что-нибудь, чтобы мама тебя простила поскорее.  –

Стало совсем тихо.  Фонарь на углу улицы, светивший тёплым жёлтым светом на спящие дома, ярко вспыхнул и погас.  Он понимал, что где-то на просторной земле сейчас веселятся, работают, грустят о прошлом, любят друг друга, и просто спят,.  Что корабль, с которого он списался, идёт в эту четвёртую неделю июня через Индийский океан.  Его крепко треплет шторм, а много метров под метров под килем  медленно плывут глубоководные акулы-гоблины.  И никто, быть может, думал он,  не сидит на тёмной улице спящего провинциального города, глядя на окна, за которыми скрыты его жена и дочь, и его единственные спутники – это безразличные всему земному звёзды и тонкий серп растущей луны, перечёркнутый троллейбусными проводами.  Ему стало жаль себя до такой степени, что сжалось горло.  Если бы он мог сейчас же, с этой ночной улицы уехать прочь, наверно ему стало бы легче вдали от невозможной загадки, что предложила судьба и разгневанная женщина.

В темноте шелестела листва.  Покачнулась и скользнула с ветки гроздь ягод шелковицы.  Ударилась о мостовую, брызнул чёрный сок.  В пятнах блестящими точками отразились звёзды. Ему привиделось вдруг, что это дерево разрастается само собою всё выше и выше так, что накрывает весь этот город.  И что с него щедрым дождём всё падают и падают ягоды, пока не засыпают вход в магазин, где он сегодня стоял на коленях, и  ему приходится спасать Клару и Петру, вынося их на своих крепких руках.

————————–

До рассвета оставалось не более двух часов, когда от ствола разросшейся шелковицы, что росла близ магазина одежды,  с хрустом отломилась ветка.  С неё посыпались наземь спелые ягоды.  На  месте излома немедленно выросла новая ветка с гроздьями ягод, раздувающихся от чёрного сладкого сока.  Деревья начали  одновременно осыпаться по всему городу, покрывая улицы и дворы слоями зрелых ягод.  На тротуарах, на неровных камнях мостовых растекались небольшие вначале лужи густого сока, которые увеличивались с каждым часом.  С приходом утра в них уже стали тонуть пчёлы.

Ягоды падали с деревьев весь день до заката, но к утру новые вновь свисали с каждой ветки.  Один за друним приходили  долгие безветренные дни с яростным солнцем.  На улицах под ногами всегда чавкала густая каша, пьяный и гнилостный дух проникал в дома, незванным гостем ходил по комнатам.

Нарушилось неприхотливое равновесие нашей провинциальной жизни.  Городские власти делали попытки рубить эти мощные деревья, но на их месте поспешно вырастали новые с широкими ветвями, уже усыпанными спелыми ягодами.  Были уже улицы, где колёса велосипедов вязли намертво, а наверху близ озера стояли уже несколько полностью засыпанных автомашин, до которых не могли добраться их владельцы.  Основной муниципальный транспорт –крашенные с синий цвет троллейбусы медленно ползли по улицам, разбрызгивая тёмные лужи.  Более всего пугала неизвестность.  Урожайные счастливые годы не были в новинку нашим горожанам, но чудовищный урожай шелковицы, вдруг случившийся среди ночи и продолжавшийся уже несколько дней, более напоминал стихийное бедствие, чем изобилие.

Особенно тревожно было людям, жившим на нижних этажах.  Кукольный мастер и его безмолвные питомцы каждое утро наблюдали в окно, как уровень земли поднимался всё выше, угрожая в скором будущем начать вытеснять их из привычной обстановки.  Старый ржавый велосипед все ещё стоял у забора напротив, засыпанный почти до руля, и куклы с испугом смотрели на него.  Клара с ее приятелем, привыкшие доверять мнению мудрого кукольника, спрашивали, что же теперь будет, но он отвечал совершенно непонятно:

– Теперь всё зависит от твоей мамы, Клара. –

Каждое утро теперь Петра прокладывала себе дорогу в магазин.  Выдвигала широкую доску, создавая проход от тротуара к двери.  Покупателей стало меньше, да и машины со свежим молоком уже второй день не могли до неё добраться, т.к. некоторые улицы уже полностью закрылись для транспорта.  Однако, более чем ущерб торговле её беспокоило отсутствие мужа, который после их последней встречи исчез из их с Кларой жизни.  Теперь она уже досадовала, что излишним было её торжество, опасалась, что он мог и вовсе уйти из города от горькой обиды.

Через несколько дней она решила искать.  Она начала с гостиницы, где небритый, с заплывшими глазами Ремез ответил, что он съехал.

– Еле хватило рассчитаться,  – добавил он. – Ну и пьёт же морячок.  Никаких денег не хватит. –

– Что-нибудь передавал? Где его искать?-

– Сказал : если захочешь – найдёшь его. –

А шелковица продолжала засыпать землю с утра до позднего вечера.

Первым это сказал Мотя: – Может это нам мстит твой муж? – И добавил, что видел его, но только издали.  Он был мрачен и, кажется, пьян.  Его также видели на улицах в разное время дочь ювелира и Лидия, однако он избегал любых разговоров и явно стремился к одиночеству.  Очевидцы рассказывали, что он был сильно небрит, ходил в старых брюках и тельняшке с дырками подмышками.  Но, думала Петра, во всяком случае он не ушёл из города.

Она нашла его на шестой день поисков.  К этому времени наши горожане уже впали в совершенное отчаяние  от своей  беспомощности  перед  необъяснимым плодородием.  Точнее, Клара увидела отца, проследила за ним до старой времянки на краю города, оставшейся после сезонных рабочих, а потом побежала за матерью.

У входа на стуле сохли две тельняшки.  Петра остановилась в проёме двери с криво прибитой железной ручкой, на которую намотали кусок верёвки.  Муж её, голый по пояс, тщательно  побритый, сидел на тапчане, застеленном старым покрывалом, стирал пот с лица и шеи мокрым красным платком и молчал.  Посредине комнаты стояли два стула разной высоты.  На одном аккуратно висел костюм, в котором он шёл тогда с рынка на встречу с женой, а на другом лежал его рюкзак.  В грязное окно, морщась, входил солнечный луч.  Оглядывал крошки чёрного хлеба, недопитый стакан и два помидора на столе.  В луче лениво шевелились пылинки.  Окно выходило на дорогу и уходящие за горизонт поля кукурузы.  Потолок висел низко, было душно и пахло пьяным мужским одиночеством.

– И долго ты будешь молчать? – не выдержала Петра.

– У мужчины есть своя гордость. – Он взмахнул указательным пальцем. – Вот!-

– Ну хорошо, погордился, теперь давай собираться. –

– Пойдём скорее домой, папа. – Клара тянула его за руку.  – Мы так долго тебя ждали. –

– Вы всё-таки нашли меня.  А я уже уходить собрался, раз я здесь никому не нужен.  А тут вы меня нашли. –

Леонид смотрел на дочь, на жену, собиравшую его нехитрые пожитки, и улыбался пьяно и счастливо.  До захода солнца оставалось ещё три часа.

————————–

А к полуночи с востока подул непривычно сильный ветер.  Стонали старые заборы, тревожно клокотал старый колокол на площади, грохотали деревянные ставни на окнах.  Бумажный змей с красно-зелёной головой слетел с яблони, взмыл над городом и в ужасе унёсся прочь.  Шелковичная жижа на тротуарах и мостовых вскипала пузырями под напором воздуха.  Весь город пришёл в яростное беспорядочное движение.   Наши горожане, непривычные к ураганам, с опаской выглядывали на улицу.  Муж Петры, наверно, был единственным, кто крепко спал в такую ночь.

Незадолго до рассвета ветер наконец стих и город  погрузился в тёплое царство предутреннего сна.  Но тут хлынул ливень.  Мощные струи загремели в плоские крыши невысоких домов, мгновенно переполнили баки для сбора дождевой воды.  Взвыли собаки в дома, чувствуя очередные перемены.  Вода поднималась всё выше, вымывая прочь со дворов, от порога домов плотные слои слежавшихся ягод.  Бурные чёрные реки поползли по улицам от озера вниз.  Дождь всё не стихал.  Напор воды промывал улицы до чистого камня.   Черная пелена медленно, неохотно сползала с тротуаров, со старой брусчатки мостовых.  Открывались зарытые машины; велосипеды и забытая летняя обувь  плавали на уровне окон.  Сквозь гул водяных потоков вдруг послышался тонкий голос испуганной кошки, которая плыла по течению, впившись когтями в сиденье стула.  Мотя услышал её отчаянное  мяуканье.  Кошку невозможно было снять и он вынес её вместе со стулом из грязевого потока в боковую улицу.  Она осторожно спрыгнула по навес ближайшей крыши, села лизать лапы и сладкий хвост.

Так продолжалось весь день, и всю ночь, а под утро второго дня вода в небе закончилась.  После многих часов рокота водной стихии вдруг наступила полная тишина.  Улицы и просторные наши дворы с их измученными обитателями плавали в мутных волнах.  Ранним утром на середину неба взобралось круглое жёлтое солнце и вскоре над водами стал клубиться пар.

Когда же начался первый вечер после дождя, Петра, её муж и Клара – невольные виновники событий, так измучивших наших горожан – вышли на улицу.  Они шли медленно, чтобы все могли рассмотреть белое платье Петры, которое светилось в сумерках, и ярко-красную ленту в волосах.  На руке её сиял серебрянный браслет с лунными камнями, помогающими вернуть любовь, и, тем, кто видел их в тот вечер, думалось, что теперь они будут счастливы всегда.  Так думала Лидия, попутчица чужой любви, и Лада, примирившаяся на время с Мотей.  Вздыхала у окна вдова, мучительно борясь с ядом зависти.  Улыбался им взволнованный кукольных дел мастер, а его детища вновь с удовольствием смотрели на ржавый велосипед.  Даже Влдален, преодолевая болезнь, вышел на улицу и смотрел вслед Петре и её семье.  И, глядя на них, хотелось забыть, что история началась с того, что мужчина обманул женщину и ранним утром она высадилась на пустой перрон незнакомого города, где все еще спали, держа за руку дочь и сдерживая слёзы.

А из распахнутых окон уже проникали на улицу запахи печёностей и местное радио делилось осторожными прогнозами вин нового урожая, помогая поскорее  забыть неприятные события  прошлых дней.  Новые  травинки пробивались в щели между брусками гранита на мостовой.

 

 

Posted in Рассказы | Leave a comment

В некотором царстве…

Присказка.

«Стану сказывать я сказки, песенку спою, ты ж дремли, закрывши глазки, баюшки-баю»

—–

Более всего медведь любил привычный порядок своих дней, красавицу жену, сына- медвежонка и весенний полдень в своем саду.  Солнце пробиралось между пухлыми, как оладьи, облаками, и медведю уже чудился нежный запах ранней сирени.  Сирень напоминала ему о счастливом детстве в  родительском доме.

Покой пришёл в его город недавно.  Долгие годы медведю с друзьями приходилось защищаться от врагов.  В сраженьях с ними погибли его родители и старший брат.  А когда набеги прекратились,  вспыльчивые горожане стали ссориться друг с другом.  Волк разругался с нетерпеливым лисом.  Баран, позже открывший в себе талант журналиста, сердился на кроткого зайца.  Опасаясь угроз, заяц собрал свою большую семью и переселился на окраину города, где росли высокие сочные травы.   Пчелы всегда жили обособленно.

Терпение и природный такт медведя, умение добродушной лестью остановить ссору постепенно привели к миру и согласию.  Отстроили город.  Дети пошли в школу к мудрому ворону.  Лиса с козой подружились: вместе ходили за покупками, обменивались рецептами и делились женскими секретами.  Волк встал на две лапы, одел галстук в синий горох и стал вегетарианцем и защитником правосудия в городе.

Грозная медведица выписала себе модный журнал, стала ходить на массажи и высаживать в саду малину и чайные розы.  Зачем-то она заставила мужа покрасить дом в тревожно-красный цвет и пустить по красному фону желтые кленовые листья.  Медведь рисовал их по трафарету и ворчал, что это мещанство.  Медвежонок с барсучком, как водится, часто прогуливали школу и убегали купаться на речку.  Ворон сердито щурил глаз и жаловался родителям.

Итак, однажды, медведица в очередной раз отправилась на берег реки за сыном, а медведь шумно, до счастливого стона почесался и развернул свежий номер газеты, выпущенный в свет неутомимым бараном.

С первой полосы на него глядели полные страдания глаза обезьянок тики.  Где-то за далёкими морями шла война и не знавшие счастья и сострадания воины схватывались раз за разом, принося гибель мирным жителям.  Медведь не очень понимал, что происходило в тех чужих землях и почему столь равнодушны к судьбе обезьянок тики их соседи и родственники.  Но его охватил стыд при мысли о том, что и он и все окружавшие его благополучны в то время, как жизнь столь жестока к обезьянкам.  Ведь они были так трогательны со своими повязками на головах, когда протягивали руки к фотографу, то ли прося, то ли требуя чего-то.

Ночью он делился новыми замыслами с женой.  Осторожная медведица сомневалась и спрашивала, что означают тёмные повязки у них на голове.  Она не разделяла переживаний супруга и повторяла с женской непоследовательностью, что главное для неё – это забота о счастье её собственной семьи, а чужой беде лучше сочувствовать издалека.

Медведь потерял покой.

–  Мы ленивы и беспечны.  Крепко спит наша совесть.  Мы позыбыли о тех, кто разделяет с нами землю под ногами,  и воздух и ночную тьму. –

– Подумайте, – повторял разгорячённый медведь на собрании жителей города, – и посмотрим правде в глаза.  Мирная жизнь пришла к нам после долгих лет борьбы.  Дети  наши ещё молоды, а мы стареем и некому будет нас заменить.  Тики молоды.  Они пробудят наш город и со временем станут опорой нашим детям.  Откроем же страдальцам наши сердца и дома.  Пусть сострадание очистит наши души, погрязшие в мещанских заботах. –

Медведь был неукротим.  Лиса и коза, насмотревшись фотографий, принесённых опытным психологом бараном, обливались слезами.  Заяц, как всегда, тревожился:

– А сколько их? Почему им не помогают те, кто ближе к ним?-

Но кто же слушал зайца, вечно напуганного, с нестрижеными усами, от переживаний вытиравшего нос галстуком?

Старый учитель ворон, когда ему неохотно дали слово, выразил сомнение в том,  что все будут жить счастливо рядом с этими беглецами из чужих стран.  Как всегда, он приводил примеры из античной истории, понятные лишь ему.  А закончил уж совсем несуразно:

– Кинжал в спину благодетеля часто вонзает рука, принявшая щедрую милостыню. –

Последней преградой к скорому приезду гостей были пчёлы.  Эгоцентричные, часто высокомерные, живущие обособленно.  Их согласие удалось купить ценою обещания новых клумб с лавандой, гиацинтами и хризантемами.

—–

На перроне царило праздничное настроение.  Медведь репетировал приветственную речь.  Яркое солнце затянули перистые облака.   Свежий ветерок навевал мысли о величии благородных поступков  и дружбе разных народов.   Поезд опаздывал на три часа и встречающие немного приуныли.  Однако при виде первых вагонов, подтягивающихся к станции, энтузиазм вспыхнул с новой силой.  Лиса с козой, овцы и даже победившая страх любопытством зайчиха стояли в первызх рядах, готовые рыдать от умиления.  Местный оркестр под управлением элегантного аиста грянул оптимистичный марш.

Двери вагонов распахнулись и приезжие ступили на перрон.  Они оказались выше, чем на фотоснимках – достаточно крепкими широкоплечими обезьянами.  Все они, включая детей, были одеты в тёмно-серые халаты до пят, с одинаковыми чёрными повязками на головах, частично закрывавшими лоб.   Обезьяны громко переговаривались, не обращая внимания на встречающих.  Вагоны казались безмерными, приехавших становилось всё больше.  Они строились на перроне в колонны плечом к плечу.  У медведя мелькнуло ощущение непонятной опасности, а волк подавил желание опуститься на четыре лапы.  Оркестр смолк.  Аист поправил фалды фрака.  По команде предводителя тики – крупной обезьяны с разноцветной повязкой и шрамом на лице – стихли голоса гостей и медведь начал свою речь.

Он поздравил новых жителей с избавлением от страданий и сообщил, что радушные хозяева примут их в свои дома.  В их распоряжении будет также один из этажей новой школы, где смогут учиться их дети, и большое здание Дома Культуры, в котором раз в два года проходили выборы мэра города, а по субботам оркестр играл вальсы Штрауса.

Ответное выступление предводителя тики оказалось много короче:

– Да, мы страдали.  У нас много врагов, но им не сломить наш дух.  Отсюда, из этого очага мещанского покоя мы начнём наступление и весь мир когда-нибудь ляжет нам под ноги.  Пройдёт немного времени и вы поймёте, как вам повезло.  Школа не понадобится нашим детям: они слишком заняты изучением истории великого народа Тики.  Они должны быть готовы править всем миром.

—–

Продолжение присказки:   скоро сказка сказывается …

—–

К концу первого месяца обезьяны тики уже маршировали по городу дважды в день.  Всегда в одно и то же время рано утром они выстраивались вдоль улиц, перекрывая движение, а затем в колоннах по шесть, в плотных темно-серых одеждах, с повязками на лбу, без различия пола и возраста, они двигались на центральную площадь, где уже ждал их предводитель.  После короткого приветствия они заполняли Дом Культуры, где и находились до поздней ночи.  Затем они, так же в колоннах, возвращались по домам, куда их первоначально разместили, и в помещение школы.  Постепенно они заняли почти всё здание школы и обычные школьные часы сильно сократились.  Медвежонок с приятелем барсуком теперь могли проводить больше времени на рыбалке, чему они были несказанно рады.

В доме у медведя проселилась семья из четырёх обезьян: отец, мать и двое детей.  Медведица никак не могла свыкнуться с бесцеремонностью гостей, которые громко требовали еду в любое время дня и ночи, оставляя после себя грязную посуду и остатки пищи на полу.  Медведица ворчала, что чувство благодарности им, видимо, вовсе не знакомо, зато очень характерно презрение к любому труду.  Особенно возмущало её, что гости, невзирая на возраст, без стеснения заходили без стука в любые комнаты.

– Доходит до того, – жаловалась она мужу, – что я  уже не могу переодеться у себя в спальне.

С приходом осени сильно похолодало.  Обезьяны мёрзли, но, как прежде, два раза в день колонны в темно-серых халатах тянулись по городу.  Теперь с ними уже шли баран и барсук с семьями.  Сначала они следовали рядом с колоннами, но к середине осени уже одели черные повязки на головы и слились с будущими завоевателями.  Газета, издававшаяся бараном, теперь публиковала лекции по истории народа тики и записи речей их предводителя.

Младшая дочь в семье тики, поселившейся в доме медведя, кашляла всю ночь и утром она с матерью остались дома.  Добросердечная медведица предложила аспирин и горячее молоко, но гостья наотрез отказалась от помощи, заявив, что лучше знает, какие целебные травы необходимы её дочери, и захлопнула дверь перед лицом хозяйки.  Медведица скрипнула зубами, подавила в себе желание сдавить шею обезьяны обеими лапами в том месте, где шерсть на горле начала седеть, и ушла навестить свою приятельницу волчицу.

Она возвращалась уже под вечер.  День был пасмурным, скучным, дул сырой ветер.   Когда медведица свернула на свою улицу, она с изумлением увидела, что многие дома оказались свежевыкрашенными в темно-серый цвет.  Подойдя ближе, она увидела, что та же участь постигла и её дом.  Исчезли кленовые листья с красных стен, которыми она так гордилась.  Только ветер теперь нёс желтые мокрые листья по серой улице цвета халатов пришельцев.  Осень погасла.

Входная дверь была открыта, но в доме было пусто: все гости, включая больную, ушли на занятия по тактике владения всем миром.  Когда же медведица, в поисках цветов для украшения вечернего стола, вышла в свой сад, она стала задыхаться и впервые почувствовала сильную боль в сердце.

Целебные травы оказались, по всей видимости, кореньями, потому что весь сад был разворочен; ягоды и цветы вырваны из земли и растоптаны.  По краям и в центре сада гости выкопали несколько больших ям.  Куст малины порубили лопатой, брошенной там же в саду.

В этот день медведь пришёл с работы довольно поздно.  Ожидая его, медведица поймала себя на мысли, что уже несколько дней подряд медвежонок уходит с утра, но возвращается лишь к вечеру, когда занятия в классе у ворона уже давно закончены.  Увидя разрушения в саду и поняв, что весною ему не удастся насладиться запахом ранней сирени, медведь несколько раз согнул и разогнул полотно лопаты.  Потом взревел и стал у входа в дом, сжимая мирный садовый инструмент.

Уже почти стемнело.  Он стоял, не чувствуя усталости.  У него кружилась голова от ярости и чувства некоторой лёгкости в теле, как когда-то перед схваткой с противником.  К нему присоединилась медведица, которая уже всерьёз беспокоилась, не видя сына дома.

В домах напротив, где жили аист и козёл с семьями, зажглись огни: все с интересом следили за происходящим.  Неожиданно для вечернего времени прилетели даже несколько пчёл.  По ночной улице шла темно-серая колонна.  Неспешным плотным шагом.  Голоса смолкли, когда они увидели медведей, стоящих на пороге.  В первом ряду шли барсучок и медвежонок, держась за руки.  Увидев родителей на пороге, он сбился с шага.  Сзади на него надвинулся следующий ряд.  Он поправил черную повязку на лбу, отвернулся от взгляда матери и быстрее зашагал вперед.  Колонна изменила направление и двинулась в обход грозных хозяев.  Мимо серых домов шли рослые угрюмые обезьяны, шёл газетчик баран и лис с лисой.  Последним в строю шагал на четырёх лапах одетый в темно-серый халат волк.

Вскоре улица опустела.  Погасли огни в домах соседей.  Улетели встревоженные пчёлы.  На ночной улице остались лишь медведь с женой.  Позже к ним присоединился врачеватель питон.  На его кольцах сидел задумчивый ворон.

– Куда они ушли? –

– В парк праздновать будущие победы, –  ответил ворон.

– Но почему же все пошли с ними? Одели повязки и эти балахоны и пошли?-

– Они боятся.  Им кажется, что если помогать обезьянам, они быстрее уйдут завоевывать мир.-

– Сами они не уйдут, – тихо прошелестел питон.

– Так что же делать? – растерялся медведь.

– Медвежонка надо спасать, – вмешалась медведица. – Ты сам позвал к нам эту нечисть.  –

Медведь опустил глаза.

–  Троянский конь уже в городе.  Теперь уже всех надо спасать.  И тех, кто подчинится любой силе, и тех, кого привлекла эта простая, как пьяный храп, идеология.  А многие ведь просто любят ходить строем. – Ворон взлетел и сел на плечо медведю.  – Не вини себя.  Не ты первый шел с добром, полагая, что оно, как живая вода, всесильно.  Не ты первый понял, что доброта наивна, а зло бывает искуснее добра. –

– Так что же делать? – повторил медведь, который не мог уследить за философской мыслью мудрого ворона.

– Начинать всё заново, – ответила медведица. – Искать друзей, убеждать тех, кто колеблется.  Нас уже четверо.

– Быть может уже больше. – сказал ворон.  – Пчёлы народ свободолюбивый.  Вперед же, друзья. –

Медведь подумал, что разрушено то, что он так любил: не стало привычной очередности дней, ушёл от них единственный сын, уничтожен сад.  Лишь медведица осталась с ним, но ведь они уже оба не молоды.  Словно читая его мысли, жена посмотрела на него и невесело улыбнулась.

В парке новые и старые жители города  разожгли большой костер среди кустов роз, порубив для этого окрестные деревья.

Медведь встряхнул огромной лохматой головой: -Вперед, друзья! – подхватил он слова ворона. -Вперёд.  –

 

Posted in Рассказы | Leave a comment

Наброски романа, который не будет написан.

Наброски романа, который не будет написан.

 

Написав школьное сочинение о любви поэта, дворянина и дипломата Грибоедова к своей юной жене, я решил стать писателем.  На осторожные вопросы,о чем буду писать, я гордо отвечал, что пойду странствовать, а сюжеты сами найдут меня.  Главное, как я был убеждён, это уехать из нашего провинциального города и выбраться в широкий мир.

Когда-то в древности город наш был столицей небольшого воинственного государства, основанного племенами скотоводов.  Предания гласят, что вдохнув запах спелого винограда, падающего под копыта коней, воины и их женщины, дети и старики уже не смогли уйти от этих холмов и долин.  Весёлое солнце взбегало на небо, плоды виноградной лозы наливались тёплым соком.  Когда, как рассказывают историки, благодаря случайности  бывшие скотоводы познали счастливый путь вина, они принялись строить древний город.

О былой государственности помнят ныне разве лишь хранители краеведческого музея, основная работа которых состоит в борьбе с пылью и натирании полов.  Какое-то время наш город был центром большой провинции, но и это отличие – в далёком прошлом.  С той поры на центральной площади близ мэрии осталась колокольня и охраняющий её бронзовый всадник на усталом коне.

Позже наш город мог справедливо похвастать своей футбольной командой.  В дни ответственных матчей, всегда по воскресеньям, с утра в городе проходили ярмарки, где заключались большие и малые сделки, было много цветов, вина и музыки.  Сладко дышали медовые соты, по горкам спелой вишни стекали темные капли сока.  На ярко-оранжевых абрикосах спали осы.   На ярмарку и на футбол собирались многочисленные болельщики из соседних городков и сёл.

Наши жители теперь редко вспоминают о прошлом.  Дождливой зимой они ждут прихода весны, а летом, когда стоит сухая жара и на улицы слой за слоем ложатся спелые ягоды шелковицы, говорят о вине, политике, завидуют чужой удаче  и поражаются суетности мира.  И почти никогда не упоминают ту давнюю войну, которая унесла сына Мандельбаума из магазина «Мандельбаум и сын» и жизни многих наших горожан.  В тени старых лип и широколистных платанов дремлют собаки разных пород.  Мимо них проносятся дети на велосипедах.  Темнеет.  Громкие голоса скликают детей.  На ужин у нас часто едят блюда из кукурузной муки и рано ложатся спать.

Я был убеждён, что музе моей тесно в провинции.  Поэтому я действительно уехал и некоторое время ездил по стране, тратя деньги родителей и подрабатывая в разных газетах.  Много и старательно писал, чувствуя всегда, что магические сочетания слов и мыслей, способные открыть некие еще неописанные человеческие чувства, не приходят ко мне.  Мои сюжеты были скучны, вялы, и, как немощные старики, так же плохо стояли на ногах.

Шли годы.  Постепенно я смирился с тем немногим, чем наделил меня создатель.  Я осел в столице.  Вычитываю чужие переводы с немецкого и материалы на технические темы, специализируясь на строительстве спортивных сооружений и автодорог местного значения.  Попытки создать семью мне пока не удались.  Большая немецкая овчарка разделяет мои заботы уже шестой год.  Поскольку часть жизни я прожил, одержимый надеждами на свой талант, которые постепенно распростились со мной, мне кажется, что внутри я как сдутый воздушный шарик.  Просто об этом ещё не все знают.  Я сажусь на ковер рядом с моей собакой, заглядываю ей в глаза и у нас обоих наворачиваются слезы.

По счастью, думаю я, об этом никто не догадывается в моём родном городе, где, как и прежде, считают меня явлением в литературе, которому со временем поставят памятник наравне с другими известными поэтами и писателями в нашем центральном парке.  Быть может даже, я буду стоять неподалеку от памятника знаменитому поэту, назвавшему наш город «премерзким городишкой» к пущему восторгу современников.  Кто-то, быть может это старый сплетник Ремез, скучающий в своей гостинице, пустил слух, что я создаю роман-эпопею из жизни города?  Я не пытаюсь их переубедить.  Даже мой отец верит этой красивой небылице. А ведь никто не знает о происходящем в нашем городе лучше него.

Создатель! Пошли мне хоть раз встречу с музой.  Я бы так хотел описать моего отца-сапожника на рынке, который тридцать лет проработал в паре с отцом Михаила – самого богатого человека в городе, пока тот не заболел.  Их постоянное место, где всегда лежат разноцветные обрезки кожи и пахнет липким клеем, – справа у входа, рядом с рыбными рядами.  Когда отец говорит с клиентами, в его голосе звучит терпеливое высокомерие настоящего профессионала, но они возвращаются к нему вновь и вновь.  Ничто из того, что он считает важным не проходит мимо него, но он не переносит попыток приукрасить события и презирает сплетни.  Много раз я убеждался, как точны его наблюдения и сколь мудры его предсказания.  Во всём, кроме собственного сына! Я записывал его рассказы почти дословно, а он осторожно спрашивал: – Они тебе могут пригодиться, сынок? Ну, пусть тебе повезёт-.  И у меня сжималось сердце.

Из рассказов моего отца –Лист первый

            Однажды, приехав к родителям последолгого отсутствия, я заметил, что-то изменилось в привычном моему зрачку нагромождении домов, карабкающихся наверх к озеру.  Я не нашёл на месте высокий старый дом, что уже более полувека смотрел с горы вниз, в котором, сколько я себя помнил, жили родители Анны, а позже она сама.  Вместо него неожиданно встало типовое многоквартирное строение.  Когда я спросил маму о случившемся, она лишь махнула рукой и вытерла слезы:

– Вот папа придёт пусть он тебе и ответит, а то я только сильнее расстроюсь. –

Вечером того же дня, когда на улице стихли голоса прохожих, отец рассказал мне историю Анны и Михаила.  Как всегда вечером, он сухо кашлял и прихлёбывал горячее молоко из любимой кружки с синими полосами.  Чашка было очень горячей, но кожа на его ладонях затвердела и он не чувствовал жара глиняной поверхности.  Порою он останавливался, с удивлением заглядывал в уже пустую кружку, отставлял её в сторону.  Потом вновь брал её и медленно поворачивал в руках, осторожно скользя пальцами по эмали.

Не слишком доверяя себе, я записал обо всем происшедшем с его слов почти дословно.  Пожалуй, мой единственный вклад заключался в том, что я добавил немного общеизвестной информации.

Михаил

Начинал он с ремонтов домов.  Тогда он был строен, с редким сочетанием рыжих волос и тёмных бровей и ресниц.  У него большие кисти рук огромной силы.  Как уже упоминалось,  отец Михаила долгие годы работал с моим отцом на рынке.  Как у многих сапожников, вынужденных работать сидя, пригнувшись, у него сформировалась впалая грудь и, впоследствии, – болезнь легких.  Когда он скончался, сын поставил ему памятник в человеческий рост.

Михаил рано бросил школу и ушёл работать.  Нехватку образования он возмещал чтением.  Читал он много, с неожиданной страстью, словно прочитанное могло приблизить его к мечте, пришедшей к нему в детстве, когда он с отцом ездил однажды в столицу и видел, как готовится к отплытию огромный туристический теплоход. Тогда семи или восьми лет от роду он сказал себе, что когда-нибудь будет смотреть с берега на белый теплоход, носящий его имя.

Вскоре по возвращении с войны Михаил женился на девушке из соседнего города.  Когда у них родилась дочь, он уже сам строил и продавал дома.  Всю жизнь признававший только расчет наличными, он был должен деньги один лишь раз.  Успешно продав дом и быстро обернув капитал, он вернул деньги местному отделению столичного банка.  Позже, когда он уже начал скупать землю, старые дома под снос и выселять жильцов, он организовал банк, охотно дававший кредит на покупку домов в новых кварталах, которые строила его компания.  Затем он стал также торговать зерном и, благодаря удаче, умению просчитывать риск и невероятному трудолюбию, его дело всё росло.  Успех раздвигал всё шире пределы его желаний, хотя, как истинный уроженец нащих мест, он был очень предан своей семье.

Анна

            Всё время, пока он ходил с этажа на этаж по витым лестницам её дома с большими деревянными шарами на поворотах, а потом замерял сад и делал фотографии, она сидела за сторлом на кухне, где всегда занималась оплатой домашних счетов.  День был уже жаркий, но она не открывала окон, чтобы не видеть, как он осматривает дом снаружи.  По скрипу лестницы Анна знала, что он уже прошёл со второго на третий этаж, где ступени прогнулись в середине.  Потом он зачем-то вновь спустился на нижний этаж, где лестница глубоко вздыхала при каждом шаге.  Сейчас опять споткнётся, подумала она.

Она была в старом, но еще прочном лёгком платье с воротником, которое, как она верила, её успокаивает и придает силу духа, и сидела, положив руки, усеянные старческой кашкой, рядом с рекламными проспектами, разложенными по столу, но так, чтобы их не касаться.  Она носила обручальное кольцо, хотя не имела на него права, т.к. купила его себе сама, но это было уже так давно, что временами она забывала (или отказывалась помнить) о том, что никогда не была замужем и родила сына вне брака.

Несколько раз он заходил на кухню, задавал какие-то рутинные вопросы, и она отвечала, не задумываясь, негромким голосом, как всегда тщательно, немного педантично выговаривая слова.  Так же неторопливо она ответила ему на тот единственный вопрос, правдивого ответа на который знать ему было не положено.

Наконец он закончил осмотр и уже более уверенно сел к столу справа от неё.  На лбу и над верхней губой у него выступил пот.  Манжеты розовой рубашки торчали из рукавов пиджака.

– Очень волнуется мальчик.  Может это его первая большая страховка? Он наверно и не надеялся её продать в этом чужом для него городе, пока я его не вызвала.-  думала Анна.

Как уже говорилось, дом её стоял на вершине близ озера, а город наш каскадами нешироких улиц скатывался вниз до центральной площади и далее , уже по новым магистралям, спешил дальше к старому стадиону.  Дом когда-то купил прадед Анны, разбогатевший на организованных им станциях обслуживания транспортных потоков.  Затем он увеличил свое богатство, удачно вложив деньги в быстро растущем молодом городе на противоположном берегу нашей реки Пинеги, в котором много позже суждено было работать Анне.  Отойдя от дел, прадед поднял дом еще на три этажа, чтобы, как он говорил, лучше видеть небо и его отражение в озере.

В детстве дом казался ей очень высоким.  Ступени лестницы на нижнем этаже еще не вздыхали, когда она торопилась наверх в свою комнату или в комнату родителей.  Впервые Анна услышала это глубокий вздох, когда уже жила и работала в соседнем городе, и в свой первый отпуск приехала домой, ещё не зная, что несёт в себе другую жизнь.

Урожай винограда в этот год выдался удивительный.  Запах теплого виноградного сока, казалось, и днём и ночью висел над долинами.  В государственной организации, в которой Анне предстояло работать всю жизнь до пенсии, молодым работникам предложили отправиться на месяц на сбор урожая.  К ним присоединились несколько групп из соседних мест, которых не смутили простые условия их жизни: палатки стояли неподалеку от бесконечных рядов виноградной лозы каберне и немного подальше -тёмного муската.

Отец её будущего сына был болтлив и весел.  На подбородке у него была ямочка и пышная черная борода раздваивалась.  Он смешил её рассказами о том, что делает солнце, заходя за гору, а она лежала, прикрыв глаза, на одеяле, которое сама приносила почти каждый вечер и расстилала между рядов винограда.  Она всегда выбирала те участки, где бригада их должна была работать на следующий день.  И, когда приходил этот новый день, ей казалось, что там где она срезает и укладывает в ящики спелые тёмные кисти, ещё слышен с вечера их голоса после любовных ласк.

Закатное солнце освещало её живот и грудь.  Позже к ярко-красному примешивался цвет вишневого сока и к любовникам приходили быстрые южные сумерки.  Они сидели и смотрели на запад, где небо становилось жёлто-зелёным; потом наступала ночь и над ними повисали крупные чистые звезды.  Земля быстро остывала.  Ей было радостно.  Она была совершенно поглощена открывшимся в ней чувствам и каждый день был удивительнее дня ушедшего, который она уже почти не помнила.  Всё громче трещали сверчки и цикады и казалось в такие минуты, что земля и все, кто живёт на ней со своими радостями и печалями в одно время с ними, так же молоды, как они.  От этого пространство ночи и звёзд уже не было пугающим, но виделось более близким, в чем-то сродни им, сидевшим, обнявшись на одеяле.

Месяц оказался вдруг очень коротким.  В последний день Анна сидела в поезде, смеясь его прощальной шутке и думала, что они, конечно, скоро опять увидятся.

Своего сына она носила и родила легко.  Она утверждала, будто дитя, рожд|енное в грехе, легче носить, да оно и само торопится на Божий свет, чтобы скорее убедиться, что вовсе ничем не отличается от законнорожденных.  Когда сыну было три года, Анна попыталась найти его отца, но поиск не удался.  Немногочисленные общие знакомые потеряли его след.

Ее родители, будучи нрава не слишком строгого (они и поженились, когда Анне уже пора было идти в школу), полюбили внука, который был шаловлив, кудряв и легко смеялся любому пустяку.  Он проводил у них в старом доме все больше времени, а Анна приезжала каждую субботу автобусом в три сорок.  Дважды она пыталась устроить свою жизнь, но сын не принял ее избранников и она уже со временем свыклась со своим женским одиночеством, которое так огорчало ее родителей.

Приезжая домой, Анна с сыном часто гуляли возле озера и он все радовался, что их дом самый большой и самый красивый.  В субботу вечером она часто ездила в гости к Мандельбауму, с которым дружила с детства, и, пока были живы его жена и сын, они обычно играли в карты.

Сын закончил институт и уехал из нашего провинциального города.  Вскоре он женился, но невестка и Анна невзлюбили друг друга той иррациональной женской неприязнью, для которой не нужны основания, и она может длиться целую жизнь.  Невестка считала Анну скупой и богатой, Анна была убеждена, что сын полностью попал под влияние жены и поэтому приезжает к ней показать внучку все реже.

Отработав положенный для ранней пенсии срок, Анна вернулась в свой дом.  Теперь он уже не казался высоким, хотя она заняла любимый ею с детства верхний этаж.  Комнаты родителей опустели.  Сначала не стало отца, который ушел во сне, а через месяц ровно за ним вослед поспешила и мать Анны.  За неделю до этого прошел сильный быстрый дождь.  Возле водосточных желобов еще по старинке стояли бочки для сбора воды.  Анна осторожно мыла матери волосы дождевой водой, как та любила, а потом мать дремала, окутав голову большим полотенцем с бахромой.

– Мама вдруг стала совсем маленькая, вся из тонких косточек, – думала Анна. – С трудом поднимает веки, и еле ходит по этажу.  Ей уже не подняться по лестнице. –

Родителей не стало, но вещи остались аккуратно, как они любили, висеть в шкафах в их комнате.  И от полотенец и простыней, лежавших в стенном шкафу на третьей полке, всё так же пахло лавандой.  В одной из комнат на верхнем этаже Анна развесила фотографии сына в детстве, затем в его школьные и институтские годы.  Меньше всего было его фотографий с внучкой.

Мандельбаум уговорил её пустить жильцов на нижние этажи.  Большая часть их работала на проектах компании Михаила.  Постепенно старый дом стал приносить хороший доход и, хотя расходы на сына росли, Анна уже откладывала деньги сначала в отделении одного из столичных банков, а позже и в банке Михаила.

Месячный взнос за страховку оказался больше, чем Анна предполагала.  Агент назвал цифру сначала быстро, как бы вскользь, а, когда она переспросила, всё таким ровным неспешным голосом, не двигаясь из-за стола, где сидела уже второй час, он повторил сумму и замер, опасаясь видно, что она откажет ему.  Но Анна помнила, что ей нужно будет вносить этот взнос лишь два – от силы три месяца, чтобы этот страховой полис на имя сына, взятый в дополнение к стандартному, полностью вступил в силу.

Раньше Анна очень любила путешествовать, главным образом, по Европе.  Азиатских стран она как-то побаивалась. Она тщательно готовилась к каждой поездке, выписывая в тетрадь названия улиц, местных обычаев, имена людей, оставивших по себе злую или добрую память.  Она проверяла информацию по нескольким источникам и огорчалась, если в поездке обнаруживались расхождения с её записями. Пристрастившись к книгам о чужих краях, Анна стала иногда читать романы, хотя предпочитала несложные сюжеты на любовные темы.

В последние годы денег оставалось меньше, так как сын начал в столице какое-то не слишком понятное ей деловое предприятие и просил денег всё чаще.  Каждый раз, когда он звонил и говорил бодрым голосом: – Мамуля!-, она уже угадывала цель звонка.  Год назад потребовалась сразу крупная сумма, и она взяла заём в банке, которым владел Михаил, под залог дома, потому что других ценностей у неё не было.  Мучилась Анна, не спала ночами.  Опасалась беззаботности сына и страстной любви к деньгам невестки.  Как умел, отговаривал её Мандельбаум.  Чувствовала Анна- прав её друг и нельзя связывать себя большими обязательствами.  Но не смогла сыну отказать, потому что всю жизнь чувствовала перед ним вину, и смолчала.  Когда она пришла в банк за чеком, Михаил предложил купить её дом.

По воскресеньям Анна одевала своё любимое зелёное платье с красивой отделкой или более новый синий костюм с кружевной блузкой и спускалась вниз до кафе предприимчивой Петры- дамы с короткими волосами и широкими плечами, говорившей всему городу, кроме адвоката, «ты».  Анна проходила мимо консерватории, мимо дома Ниты, спасающейся от болезни ежедневным мучительным бегом.  В жаркие дни она открывала элегантный белый с черным зонтик, купленный в лучшие времена в Лондоне.

Когда займу исполнилось шесть месяцев, Михаил нашёл её за столиком с чашкой кофе со сливками, которое она позволяла себе раз в неделю.  Не дожидаясь приглашения, он сел за столик и сразу повторил предложение продать ему дом.

– Анна, зачем вам такой большой дом? Да и с жильцами столько хлопот.  Поехали бы к сыну в столицу. –

Давно она знала за собою свойство в минуты испуга улыбаться старательной невесёлой улыбкой.  Она смотрела на его тонкие губы, быстро выговаривавшие слова, казавшиеся ей невероятно жестокими, на массивное уже тело на коротких ногах, на его светлые холодные глаза.

– Продайте мне, вам его всё равно не удержать.

– Ты ведь самый богатый у нас, Миша? Я ничего продавать не собиралась, что это ты вдруг?

– Анна, да вы и половины моих дел не знаете!!

Вот сейчас, когда он говорит о своих деньгах, он искренен, думала Анна:  в глазах огонь, щеки вздрагивают, словно каждая наконец зажила своей жизнью.

– Я хорошие деньги дам, больше меня вам никто не даст.

– Ну а если ты такой богатый, зачем тебе именно мой дом?

Быть может он услышал насмешку в её словах, но не стал отвечать.  Хотя скорее в её голосе отразилась тревога осознаваемой опасности и чувство гнева от понимания своей беззащитности.  (Но уже прислушивалась к разговору любопытная хозяйка кафе, от которой я и узнал подробности их беседы.  Надо ли говорить, что Петра не упустила ни слова?)  Видимо, он давно уже не встречал сопротивления своим желаниям, подкреплённым растущим богатством.  После намеренной паузы Михаил добавил, медленно выговаривая слова, чтобы угроза была более значимой:

– Я очень советую подумать.  Я ведь не шучу с вами, Анна. И обычно добиваюсь, чего хочу.–

В кафе зашли две молодые пары, громко обсуждая будущую поездку к морю, что дало ему возможность полностью овладеть собой.  Он встал из-за стола, широко улыбнулся и добавил:

– У нас ведь с вами небольшой заем.  Если будут любые вопросы, прошу сразу ко мне.  Всегда рад помочь. –

Через неделю после этого разговора Анна получила письменное предложение продать дом, на которое она не ответила.

В нашем городе живут скучно: круги по воде быстро расходятся в небольшом пруду.  Михаил уже открыто говорил, что покупает её дом, и Анну спрашивали, куда она решила переехать.  Известный скупостью хозяин гостиницы Ремез даже называл точную сумму сделки, а владелец ресторана Макс утверждал, что знает и дату продажи.  Он поглаживал седеющую эспаньолку и загадочно щурился.

Мандельбаум, который действительно знал обо всём происходящем в городе, как-то заметил: – Будь осторожна с ним.  Человек он решительный , опасный-.  Они сидели вдвоем у входа в  магазин Мандельбаума и смотрели на отражение закатного солнца в окнах домов на горе.  Её дом был выше других и ярче был огонь от солнечных лучей.

Анна знала его всю жизнь, но даже ему она не смогла бы обьяснить, почему самая мысль о продаже дома, где жили четыре поколения её семьи, дома, оставшегося единственной истинной ценностью, которой она владела безраздельно, была для неё невозможна и мучительна.  Когда она думала об этом неожиданном нападении чужой алчной воли на устоявшееся равновесие её бытия, Анна чувствовала, как её переполняют ненависть и яростный протест.

За многие годы она привыкла к сдержанности, к скрытной гордости, воспитанных одиночеством.  Ведь даже к врачам с обычными возрастными недугами она ездила в столицу, где её никто не знал.  Местные врачи, что лечили когда-то её семью, уже умерли или отошли от дел, а к новым она не хотела идти, чтобы не сталкиваться с ними потом на улице.  Быть может это была та же гордость, которая не позволила ей искать отца своего сына после той единственной попытки.  Поэтому Анна сама поражалась силе страсти, туманящей её рассудок и здравый смысл, к которому взывал её друг.

Так в оживлении сплетен, скользящих по городу, прошло немного времени.  Анна начала уже успокаиваться, когда от неё в течение двух=трёх недель съехали жильцы, доход от которых давал её возможность платить банку.  Как выяснилось, все они переехали в многоквартирный дом, недавно построенный Михаилом в северной части города в новом квартале, где им были предложены льготная арендная плата и денежная премия.

Юноша закончил наконец подготовку документов.  Он передавал их Анне на подпись, держа каждую страницу обеими руками.  Видимо, он весь до кончиков пальцев обливался потом от волнения, поэтому на некоторых листах оставались влажные пятна.

Она тогда позвонила сыну.  Наверно, впервые в жизни Анна попросила его о помощи, но разговор не получился.  Услышав, что речь идёт о деньгах, сын сразу же отказал:

– Ну, мамуля, ты пойми, у меня сложное время.  Сейчас нужно вкладывать в дело.  У меня совсем нет свободных денег.  Ты уж сама как-нибудь, ладно? А я тебе позвоню попозже. –

Она винила себя, что не сумела объяснить, насколько безнадёжно её положение, с тем не знающим предела стремлением матери простить своему дитя, которое сорок лет назад жило в ней, двигалось в её животе и с кровью и слизью покинуло её тело, чтобы быть уже отдельной жизнью, оставаясь навсегда связанным с нею в её сердце.  Анна винила себя, что не дала сыну отца, и он остался мужчиной лишь наполовину.  Или менее того, думала она.

Наконец агент ушёл с чувством победы над серьёзным противником.  В доме было непривычно тихо теперь, когды выехала последняя семья.  Этим Михаил уже предложил возможность жизни первые шесть месяцев без арендной платы  и они не удержались от соблазна, хотя и прожили у Анны несколько лет.

– Теперь уже совсем недолго, – говорила она себе.    Стояли жаркие сухие дни, но ей было всё время холодно.  Каждое утро она начинала с уборки дома, делая это медленно, основательно, продолжая вести с домом неторопливые беседы, в которых он представлялся ей ребёнком, испуганным чужими людьми.  Анна ласково успокаивала, повторяя, что он не достанется этим людям.  Дом без жильцов был огромным и пустым.  В комнатах оставались ещё следы чужих жизней: старая одежда, грязная посуда, журнальные вырезки, налепленные на стены.  На втором этаже стоял сломанный стул, широко раздвинув ноги для устойчивости.  Стул стоял у входа в квартиру, словно напоминая, что он здесь жил и будет жить и дальше.  Может и вообще всех переживёт.   Заканчивая уборку очередного этажа к вечеру, утром она вновь принималась вытирать пыль и мыть полы.

Она перестала спускаться в кафе.  Часто приходил Мандельбаум.  Предлагал жить у него и уговаривал Анну сдаться и пойти к Михаилу.  Она внимательно слушала, соглашалась с его доводами, обещала еще подумать, зная , что никогда не согласится пойти на поклон к победителю.  Как только за её другом закрывалась дверь, Анна возобновляла уборку.  Время замерло для неё.

Пока банковские служащие описывали имущество, Анна как обычно сидела за столом на кухне.  Она была вежлива с ними, ведь каждого из них она знала всю их жизнь.  В начале им было неловко перед нею, но потом они втянулись в свою работу, быстрее, уже без стеснения ходили из комнаты в клмнату, не прислущивая сь к яростному скрипу старых витых лестниц.  Анна поймала себя на том, что шепчет:

– Ну, еще совсем немножко.  Уж потерпите как-нибудь. – Это показалось ей первым признаком безумия.

За несколько дней до того, как ей суждено было оставить свой дом новым владельцам, пришёл Михаил.  До последнего ждал он, что попросит Анна о снисхождении.  Но не дождался.

Уговаривал он её принять деньги.  Впрочем, не слишком большую сумму, чтобы не омрачать свою радость от того, какой малой ценой ему достаётся этот замечательный старый дом, расположенный близ озера, где с одного балкона можно было любоваться восходом, а с другого – закатом и лежащим внизу городом.  Предлагал он Анне дать машину, чтобы отвезти к сыну в столицу:

– Ведь я же знаю вас всю жизнь, Анна, возьмите у меня хоть-что нибудь.  Ну так уж всё получилось, но, если хотите, я вам сдам любую квартиру в моих домах. –

Она слушала его и продолжала терпеливо улыбаться ровными белыми зубами, а Михаил сомневался, слышит ли она его.  Анна же в это время думала, как хорошо, что она любит высокие воротнички стоечкой и потому не видно, как бьётся жилка у неё на шее.  Человеческие существа, видимо, не знают границ своей способности чинить зло другим, однако возможность осознать в полной мере свою беду имеет предел, которого достигла Анна.  Поэтому она молчала и, когда Михаил ушёл, раздосадованный оттого, что, как ему казалось, его порыв был искренним, она с облегчением закрыла за ним дверь.

Через два дня Анна открыла эту дверь в последний раз, когда, ни с кем не прощаясь, рано утром она спустилась к троллейбусной остановке, справедливо ожидая, что пассажиров еще не будет.  День ожидался жаркий. По улицам медленно катилась старая поливальная машина, оставляя после себя небольшие мокрые пузыри в песке там, где из бака сочилась вода на улицу.  Пробежал по своим делам легкий ветер, повлёк за собой несколько сухих листьев, но они ему быстро наскучили и он разбросал их небрежно по брусчатой мостовой.

Привыкнув за многие годы работы в одной организации к успокаивающему ритму монотонности, Анна медленно уходила от своей прошлой жизни шаг за шагом.   Наверно во все времена примерно в равных долях смешиваются в людях добро и злоба.  Быть может даже, что количество радости и бед, жадности, грехов, любви и покаяния не меняется от века к веку.  Всё лишь зависит от того, что мы способны различить в праздничные или скорбные минуты.   Весь огромный мир, что в юности казался ей таким молодым, сжался вокруг неё тесным кольцом, и она чувствовала себя старой, почти побеждённой, оставленной всеми женщиной, которая более всего боится повернуть свой взгляд вспять.

Её увидел Илан, наш хромой полицейский, в прошлом известный футболист.  Он остановился, вышел из машины и открыл для Анны переднюю дверь.  К некоторому его удивлению, она села на заднее сидение и поставила вперед лишь дорожную сумку, с которой когда-то ездила путешествовать.  Оба молчали.

В зеркальце заднего обзора она увидела, как на горе мелькнуло раз и другой яркое красное пятно.  Потом дорога повернула к автобусной станции, находившейся на выезде из города, откуда гора уже не бы ла видна.

Дом выгорел почти до фундамента, так яростен был огонь.  Михаил быстро принялся строить заново.   К тому моменту, когда стал подниматься второй этаж, жену Михаила начал преследовать повторяющийся сон, после которого она просыпалась с болями в груди.  По её рассказам, виделось ей, что идет по пыльной дороге ей навстречу молодой ещё мужчина с небольшим шрамом на щеке и с сигаретой в углу рта.  Подходит, жестом останавливает её.  Указательным пальцем с обломанным ногтем почти касается её груди и говорит, почему-то не открывая рта:

– Не твоя это земля, не по тебе наследие мое -.

Когда поднялся четвёртый этаж, Михаил сдался и согласился на уговоры жены.  Он, конечно, любил удачные финансовые комбинации,  но, будучи все же сыном нашего провинциального города, незаметного на карте мира, он очень любил свою семью.  Дом он продал.  Новые его владельцы – крупная компания из столицы – перестроили дом и стал он безликим вместилищем чужих семей, платящих аренду.

Илан никогда не рассказывал о том утре, когда он вёз Анну на автобусную станцию, и в его машине пахло бензином сильнее обыкновенного.

            Представители страховой компании долго искали Анну, чтобы узнать о возможных причинах пожара, но пока ещё не нашли.  Они опрашивали наших горожан, но безуспешно.  Ремез проговорился о давней дружбе Анны с Мандельбаумом, но тот вежливо отказался делиться какой-либо информацией.

Сын и невестка судятся со страховой компанией.  Все в городе убеждены, что Мандельбаум знает, где находится Анна. и ждут, что будет дальше.   Подожду и я.

На этом заканчивается лист первый.

 

 

Posted in Рассказы | Leave a comment

Из детства

Из детства
А стоит ли вообще его вспоминать? Ведь мы так торопились с ним расстаться: мы так хотели стать взрослыми, забыв, что будущее наше создаётся в детстве. Там его примеряют на нас и отдают в дальнейшую работу матушке судьбе. Лишь в конце, когда слабеет уже связь с реальностью, картинки детства возвращаются, чтобы вместе c нами уйти за порог той единственной дозволенной всем жизни…
——
Сейчас, когда я достиг того возраста, который ему не суждено было пережить, я понимаю, насколько скучна была ему наша размеренная жизнь с заботами о картошке и дровах, что нужно было завезти в подвал нашей городской квартиры на зиму, с мамиными тревогами из-за моих детских болезней и необходимостью общаться с коллегами-преподавателями из университета. Правда читать лекции он любил и лектором был блистательным. Бывшие студенты вышли со временем в большие начальники. Его узнавали на улице многочисленные друзья и враги.
Бывают люди, не созданные для семьи. Слишком заняты они поиском новых впечатлений, помогающих увидеть себя в каком-либо необычном, но бесконечно привлекательном свете. Тесен был ему наш провинциальный город с его узкими улицами, домами из серого камня и затяжными дождями. На главном проспекте стоял памятник поэту соседней страны. По воскресеньям мимо памятника прогуливались парочки и семьи. Пожилые люди вспоминали прошлое, молодые мечтали об отъезде в любой столичный город.
Непрестанным бегством от скуки он заполнял свои дни, а случалось, и ночи. Невысок был ростом, красив необычайно своим чувственным лицом и легким сухим телом. От природы одарён он был тягой к женской ласке, потребностью блистать и восхищать. По городу о нем ходили легенды, он и впрямь поражал своим искусством обольщения. Правда, в силу служения этому искусству из дому вдруг исчезали в неизвестном направлении отдельные драгоценности из маминого наследства.
Мама была его третьей женой и, как я понимаю теперь, любила его до последнего своего часа, вопреки себе. Она прощала ему всё, о чем знала или догадывалась. Не сразу, но простила, видимо, и ту зиму, которую мы встретили без отопления по его забывчивости, и я всерьез заболел. Болел я долго, основательно, а потом на лето меня отправили к бабушке отогреваться у моря.
Однажды мне удалось увязаться за ним на каток. Упав раза три, я вцепился в надежность барьера и стал искать его глазами. В середине круга он парил надо льдом, выписывая вновь и вновь сказочной легкости и сложности фигуры. Многие из катающихся остановились и смотрели на него, а он взлетал и уходил прочь от зрителей в закатное небо, и было видно, как любит он красоту своих движений и сколь неохотно возвращается на изрезанный другими лед.
Наверное, он заметил мои падения, потому что домой мы шли молча. Он смазал темную кожу ботинок, стер крошки льда с тонких лезвий коньков и спрятал их. Более на каток он меня не приглашал никогда.
К тому времени, когда я уже заканчивал учёбу в университете, он наконец вырвался в столичный город и совместная жизнь нашей семьи как-то сразу закончилась. Однако, когда его могущественные враги, понимая, что он уже недосягаем, подстроили неприятность мне, отец прилетел в город, поднял все связи, собранные за двадцать лет, и его врагам пришлось отступиться от меня.
Позже он как-то исчез из моей жизни и многие годы я не слышал о нем. Потом вдруг появился с новой женой, красивой, неумной и заботливой. Был полон планов путешествий, выступлений, новых книг, но вскоре его не стало. Умер он от неожиданной болезни – единственный, кажется, случай в истории европейской страны, где он тогда жил, и потому попавший на страницы местных газет.
——
Мама рассказывала, что я всегда спал на левом боку. Но это было до того, как бабушка мне объяснила, что слева у людей сердце, оно все время работает и ему нельзя мешать. Поэтому лучше спать на другом боку, чтобы на сердце не наваливаться.
Я решил послушать, не мешает ли ему что-нибудь. Было лето, я гостил у бабушки. Мы с ней сидели на веранде рядом с большим жасмином. С моря задувал теплый ветер. Бабушка открыла книгу с изображением мельницы на обложке. Я посидел немного, а потом согнул шею, чтобы дотянуться ухом до груди, но сразу шумно засопел и ничего не услышал. Это у меня в носу и в горле что-то застряло еще с позапрошлой зимы, когда я долго болел. Бабушка перестала читать и стала смотреть на меня. Потом поцеловала и ушла в дом, потому что к ней пришла очередная ученица. Бабушка раньше преподавала в консерватории, а сейчас давала частные уроки.
В гостиной, где они занимались, стоял огромный черный рояль, и на нём лежали стопки нот. Летом солнце сильно нагревало комнату даже сквозь плотные двойные портьеры. Однажды пополудни, вернувшись с пляжа, я забрался на рояль и уснул. Когда во сне я повернулся, теплая пыль от нот попала мне в нос. Я стал чихать, проснулся и пошел искать бабушку.
… Она придвинула стул к высокому стенному шкафу в спальне. Я забрался на него и достал с верхней полки дамскую сумку с золотым замком. Возле замка кожа уже сильно потрескалась. Бабушка положила внутрь деньги и аккуратно закрыла сумку. Как-то раз уже в другое лето я видел, как она вынула пачки денег, передала их папе, а потом резко и громко защелкнула замок.
——
В первый раз один я полетел к бабушке в конце мая. Третий год подряд я проводил всё лето у неё и старательно лечился солнцем и морской водой. Мама была занята на работе. Папа привез меня в аэропорт, договорился со стюардессой и сразу уехал в университет принимать экзамены. Тогда до бабушки надо было долго лететь. Самолет был небольшой – это даже я понимал – и ему положено часто садиться отдохнуть.
Утро было холодное, с дождём. Я сидел на чемоданах других пассажиров и смотрел на крыло самолета, мокрое и какое-то грустное. Я подумал, что в такой хмурый день самолёт не захочет лететь. Но потом появились два пилота, вернулась та стюардесса, которая посадила меня на чемоданы, и я понял, что, наверно, все-таки полетим. Один пилот – тот, что молодой, с тонкими губами в щёлочку – откусил от конфеты, а остаток аккуратно положил в зелёную обертку. Потом он посмотрел на меня, скривил рот и ушёл в кабину для пилотов. А ведь ел мою любимую конфету с орехами! Видно, я ему чем-то не понравился. А другой пилот с седыми усами снял фуражку, и я увидел, что голова у него совсем лысая. Он остановился возле меня и очень серьёзно спросил, помогу ли я ему вести самолет. Я честно ответил, что не умею, но постараюсь.
Пока пассажиры рассаживались в креслах, за окнами продолжался дождь и я заснул, потому что встал очень рано. А когда проснулся, мы уже летели над длинным облаком и один из чемоданов больно бил меня по ноге. Потом опять стали видны дома, деревья и редкие машины на дорогах. Но тут крыло самолёта вдруг зашевелилось, часть его согнулась и мотор заработал громче. Я решил, что самолёт сам не знает, чего хочет, но он ещё подумал, встрепенулся и начал спускаться.
Все вышли и расположились на тёплой траве вокруг самолёта. Одной толстой женщине в красном платье стало плохо и её куда-то увели. Может, если бы она одела платье другого цвета, ей было бы легче лететь? Мама дала мне еду в дорогу, но есть я не стал. Я ходил и разглядывал наш самолёт. Солнце висело прямо над нами и отражалось в блестящих крыльях. Колёса самолёта были большие и грязные от травы, и к одному из них прилип жёлтый цветок.
Немного в стороне от других пассажиров сидел мужчина в белой шляпе и быстро ел крутые яйца, которые подавала ему женщина. Каждое яйцо она вынимала из банки и держала двумя пальцами, как карамельку. Она смотрела на мужчину в шляпе и так радовалась, словно он ей рассказывал что-то весёлое. А он не мог ничего ей сказать, потому что у него рот был все время полным.
Я смотрел на эту пару и вдруг понял, что до мамы с папой мне далеко, да и до бабушки я еще не долетел. Я вспомнил, как иногда в конце недели мы с папой ходили в парикмахерскую на углу нашей улицы, где парикмахер называл его «господин профессор». Потом мы покупали молоко и медленно шли домой, давая маме возможность приготовить завтрак. Папа пил молоко очень аккуратно, а я быстро обрастал молочными усами. Мне стало очень грустно. Но тут ко мне подошла стюардесса в красивой голубой форме:
– Ну-ка покажись. Во время посадки я толком не разглядела: что за сын у твоего отца?-
Она мне не очень понравилась. У неё нос был какой-то треугольный, и она все время улыбалась, будто долго искала меня и вот, наконец, нашла.
Я ей рассказал, что совсем не боюсь лететь один. И что бабушка меня уже ждёт, и в доме, наверно, пахнет тортом со взбитыми сливками и клубничным вареньем. Я еще подумал, что бабушке лучше отменить сегодня учеников. Ведь, когда такие запахи, они будут нажимать не те клавиши, бабушка будет сердиться на своих учеников, хотя они и не виноваты, что торт такой вкусный. Но этого я стюардессе не сказал.
А потом мы с бабушкой пройдем по саду, и она мне покажет новые цветы, которые она посадила рядом с длинными рядами роз. И ещё мы вместе посмотрим на моё дерево. Когда я уезжал, оно было как травинка, потому что, если посадить яблочные косточки, большое дерево сразу не поднимается из земли: нужно терпение. Но мне очень хотелось посмотреть , как оно подросло с прошлого лета. Позже в этот длинный первый день, когда уйдёт жара и начнёт темнеть, я буду поливать сад из шланга высокой струёй, чтобы напоить все цветы и старую вишню в дальнем углу, с которой через пять лет я упаду и сломаю руку, и даже большой жасмин у самой веранды. Вечером это жасмин так сильно и сладко пахнет, что я его побаиваюсь.
Пока я рассказывал, самолёт собрался взлетать, и мы вернулись на свои места. Мы летели недолго и уже стали спускаться, а я всё ждал, дадут ли мне поводить самолёт, но так и не дождался. Наверно, пилот без меня справился.Когда я вышел из кабины, стюардесса взяла меня за руку, но я увидел неподалеку бабушку и побежал к ней. Рядом приземлился другой самолет. От его винтов подул ветер, растрепал бабушке волосы и получилась красивая белая корона. Мы сразу крепко обнялись, поцеловались, и тут для меня и началось лето.
——
Дерева моего я не нашёл в саду. Его зачем-то выдернул из земли папа в свой последний приезд. Я так и не понял, чем оно могло ему помешать? Оно ведь из уже съеденного один раз яблока! Быть может, яблоку захотелось, чтобы о нём помнили? Поэтому из его косточек пробился первый росток, затем образовался бы маленький листик, и вдвоём они стали бы карабкаться к небу.
Ну и ладно, решил я, будут ещё косточки – опять посажу, но уже в дальнем углу сада, чтобы яблоню не заметили.
——
Когда к осени я вернулся домой от бабушки, пошли холодные дожди. Я быстро заболел и сидел дома, пока с меня не сошёл весь загар.
——
Утро. Мы пришли на приём к знаменитому, как говорил папа, доктору Базиляку. Мне попался неудобный стул. Я стал ходить по коридору и смотреть на маму. Когда она волнуется, у неё на щеках появляются два красных пятна, как будто ей налепили шкурки помидора. Я хотел маме сказать что-нибудь хорошее, но в этот момент пришёл доктор. Такой невысокий, плотный, глаза серые, внимательные, и он мне в общем сразу понравился. Я даже бояться перестал. Пальцы у него длинные, руки тёплые. Повертел он мою голову, посмотрел горло и говорит:
– Пойдём-ка со мной, мне тебя надо обследовать.
– А зачем? – спрашиваю.
– Хочу понять, нужна ли тебе операция.
Вот идёт мы по коридору, с ним все здороваются: наверно, и правда – знаменитый. И мне это очень нравится. Мы зашли за одну стеклянную дверь, потом за другую – а что дальше было, я плохо помню.
Я сижу у кого-то на коленях, держу в руках тарелку из белого металла, полную густой тёмной крови и ору, не переставая. Из горла у меня торчат ножницы и немного покачиваются, может быть, от моего крика? Мне не очень больно, но непривычно – с ножницами, и я всё думаю, что, если у них такое обследование, какой же будет сама операция? Эта мысль меня пугает, и я ору ещё громче. И еще я думаю, слышит ли меня мама?
——
Наверно я покричал, устал и сразу уснул. А когда проснулся, за окнами палаты уже был вечер. Мама сидела у кровати, но лицо у неё было грустное. Не знаю, думала она обо мне или о чём другом. Я хотел её позвать, но говорить ещё не мог – горло болело там, где раньше торчали ножницы. Поэтому я просто лежал и смотрел на неё. Она очень красивая, даже когда просто сидит, склонив голову к плечу, или отводит волосы от глаз.
Утром я проснулся и сразу встал – надоело мне лежать. Нас оказалось семеро детей в палате, почти все после такой же операции, как моя. Только один мальчик с чем-то другим, но он в постели лежал и возле него всё время сидели родители. А сам он такой бледный был, будто в нём красной крови мало. Может поэтому к вечеру его куда-то перевезли лечить дальше. И родители его тоже ушли. Мама держала серый свитер с узором и грустного медведя. И всё время плакала. А отец повернулся, выходя из палаты, посмотрел на нас, но ничего не сказал. Халат на нём был слишком короткий, с тёмным пятном на спине. Так я не узнал, как звали этого бледного мальчика.
Пока я со всеми детьми перезнакомился, пришла мама и принесла мне яблоки, большую конфету и мороженое. К другим детям тоже пришли гости, а к одному мальчику никто не пришёл, но я это понял только к вечеру, когда уже всё съел, и мама ушла домой. Он был меньше меня, с большими ушами, и ему, наверно, было холодно, потому что он всё ходил по палате, натянув на себя одеяло, и ни с кем не играл. Одеяло путалось у него в ногах, он часто падал и сразу вставал. А потом тихо так заплакал, лёг на кровать и укрылся с головой. У меня ещё осталось одно маленькое яблоко с сухим хвостиком: я думал, что все уже съел, как вдруг это яблоко выкатилось из тумбочки. Я обрадовался и понёс ему, чтобы он не плакал.
– Я тебе яблоко принёс.-
А он так тихо-тихо:
– Не люблю я яблоки.
– А зачем плачешь?
– Горло болит.
– А хочешь, я тебе сказку расскажу?-
Он помолчал, вынырнул из-под одеяла и посмотрел на меня. Потом кивнул очень серьёзно и даже рот приоткрыл. У него трёх зубов нет впереди, а у меня только двух. Я языком пощупал: нет, остальные на месте.
Я люблю сказки рассказывать. Ещё с той поры, когда мама меня часто кормила тушёной морковкой, а я её не люблю. Ну, просто смотреть на неё не могу. А мама, зная это, всегда говорила: «Пока не поешь, не встанешь из-за стола». Сижу я как-то над тарелкой и думаю, что может папа придёт и меня выручит, если у него хорошее настроение?
Вот время идёт, да никто не приходит. Морковка совсем остыла, кучками лежит на тарелке, и я её слезами поливаю. Поплакал немного и решил себе сказки рассказывать. Сначала те, которые я помнил, а потом свои стал придумывать. Что вот сижу я за столом, накрытым скатертью-самобранкой, и какие мне блюда не нравятся, только подумаю о них плохо – они сразу исчезают. И так я увлёкся, что про свою тарелку вовсе забыл. Мама услышала мой голос, подошла к двери на кухню и слушает. Вот так я и начал сказки придумывать.
Сел я возле него на кровать, вспомнил вкус той морковки, на которую поплакал, и рассказал про ковер-самолёт, что может к звёздам дальним поднять и на землю вернуться. Края этого ковра в полёте загибаются вверх и защищают от ветра. А можно и просто вокруг света отправиться. Посмотреть на корабли в море и старинные замки, на поляны, где проходят на водопой слоны с ушами, как лопухи, и леса, в которых по земле спешат куда-то рыжие муравьи. А можно полететь и спрятаться на высокую гору. И не откликаться, когда взрослые будут звать – пусть поволнуются. Он плакать перестал и спросил, можно ли ещё кого-нибудь взять с собой. Я кивнул, а он залез под одеяло и сказал, что подумает, с кем ему хочется полетать.
Так наш день и закончился. Да нет, не получилось. Ночью один малыш громко заплакал. Ему дома на ночь всегда читали сказки и тогда к нему не приходили страшные сны, а сам он читать ещё не умел. Ему я начал рассказывать про деревянного хвастливого мальчишку, но он почти сразу уснул. И тут день уже и вправду закончился.
——
А на следующий день случилось чудо. После завтрака меня уже ждали трое, чтобы услышать продолжение истории о наивном мальчишке в курточке из разноцветной бумаги. Мы дошли до появления занудной девчонки с голубыми волосами, ради которой не стоило затевать такую драку, когда врачи пришли с обходом. Я спрашиваю доктора Базиляка, когда мне уже можно домой, а он и отвечает:
– Ну, такого молодца можно хоть сегодня.-
Тут я понял, что уже не сержусь на него за обман. Но вот почему мама не сказала мне правду?
——
Я бежал по длинному коридору с тёмными стенами. Коридор поворачивал вправо и влево. Вдруг открылись двери и из палаты вышли две женщины. Одна высокая рыжая, а другая с тёмными волосами и в белом халате – наверно, доктор. Из приоткрытой двери в коридор выглянуло солнце. Оно осветило доктора и я подумал, раз она такая худая, она может совсем растаять на солнце. Та рыжая громко спросила:
– Ты куда, мальчик? Здесь нельзя бегать.
А я её в ответ и тоже очень громко:
– Мне позвонить. Чтобы мама меня забрала отсюда.-
Они засмеялись, а я дальше побежал.
——
Пока мама ехала за мной, я рассказывал детям окончание сказки о том, как усталый шарманщик с другом столяром нашли притихшего Буратино, раскрыли тайну старого рисунка на холсте и ещё раз встретились с мудрым сверчком, знавшим будущее.
Когда мы приехали домой, позвонила бабушка, а потом уже сразу позвонил врач. Мама мне сказала:
– Он очень беспокоится . Произошла ошибка, тебе ещё дня три надо быть в больнице.-
Но потом всё как-то обошлось, и в палату я уже не вернулся.
Я вот только не помню, где был папа. Он тогда ещё жил со мной и с мамой. И ещё я помню, что после операции я уже больше не болел, но ещё многие годы летом приезжал к бабушке. Папа позже от нас ушёл. Но это уже совсем другая история.
——
И ещё несколько слов о нём. Я пишу эти строки, когда уже не осталось никого из помнивших его, кроме меня. Ушли из жизни подгоняемые временем все женщины, любившие его. Иногда я узнаю в себе его нетерпеливый интерес к жизни, смягчённый мудростью моей матери. Последний год у меня часто болит сердце. Быть может, мы скоро встретимся. Порою я пытаюсь угадать, что мы скажем друг другу, хотя мои догадки остаются лишь прихотями фантазии. При жизни он не был очень умным человеком, но и он поймёт, как завидовал я ему всю жизнь, и ему это будет приятно.

Posted in Рассказы | Leave a comment

Из детства

Из детства
А стоит ли вообще его вспоминать? Ведь мы так торопились с ним расстаться: мы так хотели стать взрослыми, забыв, что будущее наше создаётся в детстве. Там его примеряют на нас и отдают в дальнейшую работу матушке судьбе. Лишь в конце, когда слабеет уже связь с реальностью, картинки детства возвращаются, чтобы вместе c нами уйти за порог той единственной дозволенной всем жизни…
——
Сейчас, когда я достиг того возраста, который ему не суждено было пережить, я понимаю, насколько скучна была ему наша размеренная жизнь с заботами о картошке и дровах, что нужно было завезти в подвал нашей городской квартиры на зиму, с мамиными тревогами из-за моих детских болезней и необходимостью общаться с коллегами-преподавателями из университета. Правда читать лекции он любил и лектором был блистательным. Бывшие студенты вышли со временем в большие начальники. Его узнавали на улице многочисленные друзья и враги.
Бывают люди, не созданные для семьи. Слишком заняты они поиском новых впечатлений, помогающих увидеть себя в каком-либо необычном, но бесконечно привлекательном свете. Тесен был ему наш провинциальный город с его узкими улицами, домами из серого камня и затяжными дождями. На главном проспекте стоял памятник поэту соседней страны. По воскресеньям мимо памятника прогуливались парочки и семьи. Пожилые люди вспоминали прошлое, молодые мечтали об отъезде в любой столичный город.
Непрестанным бегством от скуки он заполнял свои дни, а случалось, и ночи. Невысок был ростом, красив необычайно своим чувственным лицом и легким сухим телом. От природы одарён он был тягой к женской ласке, потребностью блистать и восхищать. По городу о нем ходили легенды, он и впрямь поражал своим искусством обольщения. Правда, в силу служения этому искусству из дому вдруг исчезали в неизвестном направлении отдельные драгоценности из маминого наследства.
Мама была его третьей женой и, как я понимаю теперь, любила его до последнего своего часа, вопреки себе. Она прощала ему всё, о чем знала или догадывалась. Не сразу, но простила, видимо, и ту зиму, которую мы встретили без отопления по его забывчивости, и я всерьез заболел. Болел я долго, основательно, а потом на лето меня отправили к бабушке отогреваться у моря.
Однажды мне удалось увязаться за ним на каток. Упав раза три, я вцепился в надежность барьера и стал искать его глазами. В середине круга он парил надо льдом, выписывая вновь и вновь сказочной легкости и сложности фигуры. Многие из катающихся остановились и смотрели на него, а он взлетал и уходил прочь от зрителей в закатное небо, и было видно, как любит он красоту своих движений и сколь неохотно возвращается на изрезанный другими лед.
Наверное, он заметил мои падения, потому что домой мы шли молча. Он смазал темную кожу ботинок, стер крошки льда с тонких лезвий коньков и спрятал их. Более на каток он меня не приглашал никогда.
К тому времени, когда я уже заканчивал учёбу в университете, он наконец вырвался в столичный город и совместная жизнь нашей семьи как-то сразу закончилась. Однако, когда его могущественные враги, понимая, что он уже недосягаем, подстроили неприятность мне, отец прилетел в город, поднял все связи, собранные за двадцать лет, и его врагам пришлось отступиться от меня.
Позже он как-то исчез из моей жизни и многие годы я не слышал о нем. Потом вдруг появился с новой женой, красивой, неумной и заботливой. Был полон планов путешествий, выступлений, новых книг, но вскоре его не стало. Умер он от неожиданной болезни – единственный, кажется, случай в истории европейской страны, где он тогда жил, и потому попавший на страницы местных газет.
——
Мама рассказывала, что я всегда спал на левом боку. Но это было до того, как бабушка мне объяснила, что слева у людей сердце, оно все время работает и ему нельзя мешать. Поэтому лучше спать на другом боку, чтобы на сердце не наваливаться.
Я решил послушать, не мешает ли ему что-нибудь. Было лето, я гостил у бабушки. Мы с ней сидели на веранде рядом с большим жасмином. С моря задувал теплый ветер. Бабушка открыла книгу с изображением мельницы на обложке. Я посидел немного, а потом согнул шею, чтобы дотянуться ухом до груди, но сразу шумно засопел и ничего не услышал. Это у меня в носу и в горле что-то застряло еще с позапрошлой зимы, когда я долго болел. Бабушка перестала читать и стала смотреть на меня. Потом поцеловала и ушла в дом, потому что к ней пришла очередная ученица. Бабушка раньше преподавала в консерватории, а сейчас давала частные уроки.
В гостиной, где они занимались, стоял огромный черный рояль, и на нём лежали стопки нот. Летом солнце сильно нагревало комнату даже сквозь плотные двойные портьеры. Однажды пополудни, вернувшись с пляжа, я забрался на рояль и уснул. Когда во сне я повернулся, теплая пыль от нот попала мне в нос. Я стал чихать, проснулся и пошел искать бабушку.
… Она придвинула стул к высокому стенному шкафу в спальне. Я забрался на него и достал с верхней полки дамскую сумку с золотым замком. Возле замка кожа уже сильно потрескалась. Бабушка положила внутрь деньги и аккуратно закрыла сумку. Как-то раз уже в другое лето я видел, как она вынула пачки денег, передала их папе, а потом резко и громко защелкнула замок.
——
В первый раз один я полетел к бабушке в конце мая. Третий год подряд я проводил всё лето у неё и старательно лечился солнцем и морской водой. Мама была занята на работе. Папа привез меня в аэропорт, договорился со стюардессой и сразу уехал в университет принимать экзамены. Тогда до бабушки надо было долго лететь. Самолет был небольшой – это даже я понимал – и ему положено часто садиться отдохнуть.
Утро было холодное, с дождём. Я сидел на чемоданах других пассажиров и смотрел на крыло самолета, мокрое и какое-то грустное. Я подумал, что в такой хмурый день самолёт не захочет лететь. Но потом появились два пилота, вернулась та стюардесса, которая посадила меня на чемоданы, и я понял, что, наверно, все-таки полетим. Один пилот – тот, что молодой, с тонкими губами в щёлочку – откусил от конфеты, а остаток аккуратно положил в зелёную обертку. Потом он посмотрел на меня, скривил рот и ушёл в кабину для пилотов. А ведь ел мою любимую конфету с орехами! Видно, я ему чем-то не понравился. А другой пилот с седыми усами снял фуражку, и я увидел, что голова у него совсем лысая. Он остановился возле меня и очень серьёзно спросил, помогу ли я ему вести самолет. Я честно ответил, что не умею, но постараюсь.
Пока пассажиры рассаживались в креслах, за окнами продолжался дождь и я заснул, потому что встал очень рано. А когда проснулся, мы уже летели над длинным облаком и один из чемоданов больно бил меня по ноге. Потом опять стали видны дома, деревья и редкие машины на дорогах. Но тут крыло самолёта вдруг зашевелилось, часть его согнулась и мотор заработал громче. Я решил, что самолёт сам не знает, чего хочет, но он ещё подумал, встрепенулся и начал спускаться.
Все вышли и расположились на тёплой траве вокруг самолёта. Одной толстой женщине в красном платье стало плохо и её куда-то увели. Может, если бы она одела платье другого цвета, ей было бы легче лететь? Мама дала мне еду в дорогу, но есть я не стал. Я ходил и разглядывал наш самолёт. Солнце висело прямо над нами и отражалось в блестящих крыльях. Колёса самолёта были большие и грязные от травы, и к одному из них прилип жёлтый цветок.
Немного в стороне от других пассажиров сидел мужчина в белой шляпе и быстро ел крутые яйца, которые подавала ему женщина. Каждое яйцо она вынимала из банки и держала двумя пальцами, как карамельку. Она смотрела на мужчину в шляпе и так радовалась, словно он ей рассказывал что-то весёлое. А он не мог ничего ей сказать, потому что у него рот был все время полным.
Я смотрел на эту пару и вдруг понял, что до мамы с папой мне далеко, да и до бабушки я еще не долетел. Я вспомнил, как иногда в конце недели мы с папой ходили в парикмахерскую на углу нашей улицы, где парикмахер называл его «господин профессор». Потом мы покупали молоко и медленно шли домой, давая маме возможность приготовить завтрак. Папа пил молоко очень аккуратно, а я быстро обрастал молочными усами. Мне стало очень грустно. Но тут ко мне подошла стюардесса в красивой голубой форме:
– Ну-ка покажись. Во время посадки я толком не разглядела: что за сын у твоего отца?-
Она мне не очень понравилась. У неё нос был какой-то треугольный, и она все время улыбалась, будто долго искала меня и вот, наконец, нашла.
Я ей рассказал, что совсем не боюсь лететь один. И что бабушка меня уже ждёт, и в доме, наверно, пахнет тортом со взбитыми сливками и клубничным вареньем. Я еще подумал, что бабушке лучше отменить сегодня учеников. Ведь, когда такие запахи, они будут нажимать не те клавиши, бабушка будет сердиться на своих учеников, хотя они и не виноваты, что торт такой вкусный. Но этого я стюардессе не сказал.
А потом мы с бабушкой пройдем по саду, и она мне покажет новые цветы, которые она посадила рядом с длинными рядами роз. И ещё мы вместе посмотрим на моё дерево. Когда я уезжал, оно было как травинка, потому что, если посадить яблочные косточки, большое дерево сразу не поднимается из земли: нужно терпение. Но мне очень хотелось посмотреть , как оно подросло с прошлого лета. Позже в этот длинный первый день, когда уйдёт жара и начнёт темнеть, я буду поливать сад из шланга высокой струёй, чтобы напоить все цветы и старую вишню в дальнем углу, с которой через пять лет я упаду и сломаю руку, и даже большой жасмин у самой веранды. Вечером это жасмин так сильно и сладко пахнет, что я его побаиваюсь.
Пока я рассказывал, самолёт собрался взлетать, и мы вернулись на свои места. Мы летели недолго и уже стали спускаться, а я всё ждал, дадут ли мне поводить самолёт, но так и не дождался. Наверно, пилот без меня справился.Когда я вышел из кабины, стюардесса взяла меня за руку, но я увидел неподалеку бабушку и побежал к ней. Рядом приземлился другой самолет. От его винтов подул ветер, растрепал бабушке волосы и получилась красивая белая корона. Мы сразу крепко обнялись, поцеловались, и тут для меня и началось лето.
——
Дерева моего я не нашёл в саду. Его зачем-то выдернул из земли папа в свой последний приезд. Я так и не понял, чем оно могло ему помешать? Оно ведь из уже съеденного один раз яблока! Быть может, яблоку захотелось, чтобы о нём помнили? Поэтому из его косточек пробился первый росток, затем образовался бы маленький листик, и вдвоём они стали бы карабкаться к небу.
Ну и ладно, решил я, будут ещё косточки – опять посажу, но уже в дальнем углу сада, чтобы яблоню не заметили.
——
Когда к осени я вернулся домой от бабушки, пошли холодные дожди. Я быстро заболел и сидел дома, пока с меня не сошёл весь загар.
——
Утро. Мы пришли на приём к знаменитому, как говорил папа, доктору Базиляку. Мне попался неудобный стул. Я стал ходить по коридору и смотреть на маму. Когда она волнуется, у неё на щеках появляются два красных пятна, как будто ей налепили шкурки помидора. Я хотел маме сказать что-нибудь хорошее, но в этот момент пришёл доктор. Такой невысокий, плотный, глаза серые, внимательные, и он мне в общем сразу понравился. Я даже бояться перестал. Пальцы у него длинные, руки тёплые. Повертел он мою голову, посмотрел горло и говорит:
– Пойдём-ка со мной, мне тебя надо обследовать.
– А зачем? – спрашиваю.
– Хочу понять, нужна ли тебе операция.
Вот идёт мы по коридору, с ним все здороваются: наверно, и правда – знаменитый. И мне это очень нравится. Мы зашли за одну стеклянную дверь, потом за другую – а что дальше было, я плохо помню.
Я сижу у кого-то на коленях, держу в руках тарелку из белого металла, полную густой тёмной крови и ору, не переставая. Из горла у меня торчат ножницы и немного покачиваются, может быть, от моего крика? Мне не очень больно, но непривычно – с ножницами, и я всё думаю, что, если у них такое обследование, какой же будет сама операция? Эта мысль меня пугает, и я ору ещё громче. И еще я думаю, слышит ли меня мама?
——
Наверно я покричал, устал и сразу уснул. А когда проснулся, за окнами палаты уже был вечер. Мама сидела у кровати, но лицо у неё было грустное. Не знаю, думала она обо мне или о чём другом. Я хотел её позвать, но говорить ещё не мог – горло болело там, где раньше торчали ножницы. Поэтому я просто лежал и смотрел на неё. Она очень красивая, даже когда просто сидит, склонив голову к плечу, или отводит волосы от глаз.
Утром я проснулся и сразу встал – надоело мне лежать. Нас оказалось семеро детей в палате, почти все после такой же операции, как моя. Только один мальчик с чем-то другим, но он в постели лежал и возле него всё время сидели родители. А сам он такой бледный был, будто в нём красной крови мало. Может поэтому к вечеру его куда-то перевезли лечить дальше. И родители его тоже ушли. Мама держала серый свитер с узором и грустного медведя. И всё время плакала. А отец повернулся, выходя из палаты, посмотрел на нас, но ничего не сказал. Халат на нём был слишком короткий, с тёмным пятном на спине. Так я не узнал, как звали этого бледного мальчика.
Пока я со всеми детьми перезнакомился, пришла мама и принесла мне яблоки, большую конфету и мороженое. К другим детям тоже пришли гости, а к одному мальчику никто не пришёл, но я это понял только к вечеру, когда уже всё съел, и мама ушла домой. Он был меньше меня, с большими ушами, и ему, наверно, было холодно, потому что он всё ходил по палате, натянув на себя одеяло, и ни с кем не играл. Одеяло путалось у него в ногах, он часто падал и сразу вставал. А потом тихо так заплакал, лёг на кровать и укрылся с головой. У меня ещё осталось одно маленькое яблоко с сухим хвостиком: я думал, что все уже съел, как вдруг это яблоко выкатилось из тумбочки. Я обрадовался и понёс ему, чтобы он не плакал.
– Я тебе яблоко принёс.-
А он так тихо-тихо:
– Не люблю я яблоки.
– А зачем плачешь?
– Горло болит.
– А хочешь, я тебе сказку расскажу?-
Он помолчал, вынырнул из-под одеяла и посмотрел на меня. Потом кивнул очень серьёзно и даже рот приоткрыл. У него трёх зубов нет впереди, а у меня только двух. Я языком пощупал: нет, остальные на месте.
Я люблю сказки рассказывать. Ещё с той поры, когда мама меня часто кормила тушёной морковкой, а я её не люблю. Ну, просто смотреть на неё не могу. А мама, зная это, всегда говорила: «Пока не поешь, не встанешь из-за стола». Сижу я как-то над тарелкой и думаю, что может папа придёт и меня выручит, если у него хорошее настроение?
Вот время идёт, да никто не приходит. Морковка совсем остыла, кучками лежит на тарелке, и я её слезами поливаю. Поплакал немного и решил себе сказки рассказывать. Сначала те, которые я помнил, а потом свои стал придумывать. Что вот сижу я за столом, накрытым скатертью-самобранкой, и какие мне блюда не нравятся, только подумаю о них плохо – они сразу исчезают. И так я увлёкся, что про свою тарелку вовсе забыл. Мама услышала мой голос, подошла к двери на кухню и слушает. Вот так я и начал сказки придумывать.
Сел я возле него на кровать, вспомнил вкус той морковки, на которую поплакал, и рассказал про ковер-самолёт, что может к звёздам дальним поднять и на землю вернуться. Края этого ковра в полёте загибаются вверх и защищают от ветра. А можно и просто вокруг света отправиться. Посмотреть на корабли в море и старинные замки, на поляны, где проходят на водопой слоны с ушами, как лопухи, и леса, в которых по земле спешат куда-то рыжие муравьи. А можно полететь и спрятаться на высокую гору. И не откликаться, когда взрослые будут звать – пусть поволнуются. Он плакать перестал и спросил, можно ли ещё кого-нибудь взять с собой. Я кивнул, а он залез под одеяло и сказал, что подумает, с кем ему хочется полетать.
Так наш день и закончился. Да нет, не получилось. Ночью один малыш громко заплакал. Ему дома на ночь всегда читали сказки и тогда к нему не приходили страшные сны, а сам он читать ещё не умел. Ему я начал рассказывать про деревянного хвастливого мальчишку, но он почти сразу уснул. И тут день уже и вправду закончился.
——
А на следующий день случилось чудо. После завтрака меня уже ждали трое, чтобы услышать продолжение истории о наивном мальчишке в курточке из разноцветной бумаги. Мы дошли до появления занудной девчонки с голубыми волосами, ради которой не стоило затевать такую драку, когда врачи пришли с обходом. Я спрашиваю доктора Базиляка, когда мне уже можно домой, а он и отвечает:
– Ну, такого молодца можно хоть сегодня.-
Тут я понял, что уже не сержусь на него за обман. Но вот почему мама не сказала мне правду?
——
Я бежал по длинному коридору с тёмными стенами. Коридор поворачивал вправо и влево. Вдруг открылись двери и из палаты вышли две женщины. Одна высокая рыжая, а другая с тёмными волосами и в белом халате – наверно, доктор. Из приоткрытой двери в коридор выглянуло солнце. Оно осветило доктора и я подумал, раз она такая худая, она может совсем растаять на солнце. Та рыжая громко спросила:
– Ты куда, мальчик? Здесь нельзя бегать.
А я её в ответ и тоже очень громко:
– Мне позвонить. Чтобы мама меня забрала отсюда.-
Они засмеялись, а я дальше побежал.
——
Пока мама ехала за мной, я рассказывал детям окончание сказки о том, как усталый шарманщик с другом столяром нашли притихшего Буратино, раскрыли тайну старого рисунка на холсте и ещё раз встретились с мудрым сверчком, знавшим будущее.
Когда мы приехали домой, позвонила бабушка, а потом уже сразу позвонил врач. Мама мне сказала:
– Он очень беспокоится . Произошла ошибка, тебе ещё дня три надо быть в больнице.-
Но потом всё как-то обошлось, и в палату я уже не вернулся.
Я вот только не помню, где был папа. Он тогда ещё жил со мной и с мамой. И ещё я помню, что после операции я уже больше не болел, но ещё многие годы летом приезжал к бабушке. Папа позже от нас ушёл. Но это уже совсем другая история.
——
И ещё несколько слов о нём. Я пишу эти строки, когда уже не осталось никого из помнивших его, кроме меня. Ушли из жизни подгоняемые временем все женщины, любившие его. Иногда я узнаю в себе его нетерпеливый интерес к жизни, смягчённый мудростью моей матери. Последний год у меня часто болит сердце. Быть может, мы скоро встретимся. Порою я пытаюсь угадать, что мы скажем друг другу, хотя мои догадки остаются лишь прихотями фантазии. При жизни он не был очень умным человеком, но и он поймёт, как завидовал я ему всю жизнь, и ему это будет приятно.

Posted in Рассказы | Leave a comment